Ирина Волчок - Тихий омут

— А я не бегаю, я лежу, честное слово, — так же радостно заверил Сашка. — Мне Стас свой мобильник дал. И вышел покараулить, чтобы никто не застукал.

— Немедленно выключи! — приказала Вера сердито. — В больницах нельзя по мобильнику! Неужели не знаешь?

— Я сейчас выключу, — пообещал Сашка. — Но ты не беспокойся, Стас проверил: операций сейчас нет, в реанимации никого, даже в перевязочной пусто… Никакие приборы не работают, только телевизор в холле. Вер, не сердись… Я только два слова сказать хотел. Николаич Витьку только вечером привезет. Как раз часов в шесть. Ты придешь?

Вера хотела сказать: «Зачем? Тебе не нужна психотерапевтическая помощь». Но сказала:

— Приду. Только чуть позже.

— Спасибо! — выпалил он с явным облегчением. — Я боялся, что не сможешь… Спасибо. Мы очень ждать будем. До встречи.

Вера положила трубку, закинула руки за голову и покрутилась в офисном кресле, глядя в потолок и улыбаясь. Сегодня она идет на свидание. Через неделю ей двадцать семь, а сегодня она идет на свидание впервые в жизни. Как сказала бы тёзка: «Как вам такой поворот сюжета?» Крутой поворот, не будем скрывать. И сюжет забавный. Кто узнает — обхохочется. Лучше бы, конечно, никому не узнавать. Она и в одиночестве похохотать может. Да прямо сейчас и похохочет… Нет, сейчас не получится. Сейчас еще не остыли губы, и плечи, и руки, и, похоже, не собираются остывать, и даже лодыжка, до которой Сашка сегодня не дотрагивался, — и та опять огнем загорелась… И ничего смешного в этом нет. В этом есть масса грустного: невроз, считай, уже заработан, а может быть, и психоз, и если вовремя не принять решительные меры, — это верная госпитализация в смирительной рубашке. Хорошо бы, если бы лечащим врачом оказалась тёзка. Уж тёзка ее лечи-и-ила бы… Лечила, лечила, лечила… Тезка Веру всю жизнь лечит, так что дело для обеих привычное.

Вера хихикнула, раскрутила кресло посильнее и поджала ноги, глядя в кружащийся и качающийся потолок. Говорят, в потолок смотрит тот, кто что-то вспоминает. Общий поведенческий стереотип, если верить мутной науке психологии. Но верить ей мы не будем. И вспоминать мы ничего не будем. И если уж быть честной хотя бы перед собой, то ей и вспомнить абсолютно нечего. И это хорошо.

— Ур-р-р, — животом сказал от двери Владимир Витальевич. Вера подозревала, что он не только разговаривает животом, но и думает, чувствует и мечтает. — Ур-р-р… Какая вы сегодня, Верочка Алексеевна… Ур-р-р… веселенькая…

Ага, уменьшительные суффиксы в ход пошли. Сейчас руки протягивать начнет. Вера опустила ноги, затормозила круговерть кресла и повернулась лицом к этому идиоту. Ну, точно — дергаются у него ручки. Щупальца его волосатые. И глазки заблестели. И губки зашлепали. Горилла и горилла. Три раза женат был! Кто хоть за эту гориллу мог замуж выйти? Говорят: любовь зла…

— Владимир Витальевич, вы когда-нибудь влюблялись? — задушевно спросила она, задумчиво разглядывая это туловище. Если сейчас рыпнется — то креслом его, диплодока недобитого…

Туловище остановилось, перестало дергать ручками, блестеть глазками и шлепать губками, посмотрело заинтересованно и сказало животом:

— Гы!

Это могло означать: «сто раз влюблялся, кому еще и влюбляться, как не мне», а могло — наоборот: «с чего это я сам буду влюбляться, пусть уж в меня влюбляются». А могло и ничего не означать. Инстинктивная реакция живота на внешний раздражитель. Диплодок же.

Диплодок шмыгнул носом, почесал бороду и двинулся к своему месту, обходя Веру по широкой дуге. Устроился в точно таком же крутящемся кресле, уставился в стол перед собой и вдруг с плохо скрытой обидой спросил:

— Наверное, сама в кого-нибудь влюбилась, да?

Обижается. Значит, себя как объект ее влюбленности не рассматривает. Диплодок с объективной самооценкой… Интересный поворот сюжета.

— Влюбилась, Володь, — радостно соврала Вера. Или не соврала? Ну, посмотрим на реакцию аудитории. Поверит — значит соврала… — Замуж выйду. Володь… Детей нарожаю… Представляешь?

— Не представляю, — хмуро сказал Владимир Витальевич, не отрывая взгляда от стола. — Чай будешь пить?

Не дожидаясь ответа и не глядя на нее, он тяжело выбрался из кресла, потопал в угол комнаты за ширмочку, где стояли стол с электрическим чайником и разнокалиберными чашками и маленький старый холодильник со стратегическим запасом продуктов, пополняемым по очереди всеми дежурными, стал там шумно возиться, гремя посудой, хлопая дверцей холодильника и все время что-то бурча себе в бороду. Ругается, наверное. Вера напрягла свой кошачий слух.