Ирина Волчок - Тихий омут

А три года назад мама увезла Чингисхана с собой. Когда папа овдовел, он стал часто звонить маме, потом и она стала часто ему звонить, потом пару раз в гости друг к другу ездили, потом: «Верочка, ты уже большая, самостоятельная, да и никогда слабой не была. А папа — один, ему сейчас трудно, да и вообще мужчины к одинокой жизни не приспособлены»… И Чингисхана увезли. Вера по наглому зверю до сих пор скучала. В прошлом году ездила к родителям вне плана. Мама по телефону обмолвилась, что Чингисхан болеет, кушает плохо, да и что удивительно — возраст-то сказывается… по кошачьим меркам — совсем старичок. Вера перенесла четыре лекции на другой день, взяла на биофаке парочку здоровых мышей и поехала за триста километров навестить старичка. Старичок очень хорошо скушал лабораторных мышей, позволил себя погладить и заорал, что не такой уж он старый, как тут некоторые считают. Вера обошла соседей и принесла старичку подходящую кошку. И уехала. Мама обиделась, звонила только для того, чтобы еще раз оплакать безвременную кончину мышей и подивиться бессердечию и цинизму родной дочери, которая не постеснялась из родительского дома сотворить кошачье гнездо разврата. А через месяц позвонила и сказала, что соседи спрашивают, кто будет их кошке алименты платить. Смеялась. Чингисхан не болел, жрал все подряд и просился на улицу. Ничего, старичок еще восемь жизней проживет.

А почему она сейчас о нем думает? А потому, что на куске дерева, с которого пытается неизвестно куда сорваться вырезанная ножом фигурка, до сих пор видны следы кошачьих зубов. И синяк на ноге виден. Этого сначала не было, это после костра появилось. Как-то после маминого отъезда Вера очередной раз наткнулась на деревяшку, смахнула ее на пол, следом шлепнулись какие-то общие тетрадки, от корки до корки исписанные ее еще школьным, крупным и ясным почерком. И старые учебники хранились на верхней полке стенного шкафа. Зачем ей старые учебники для восьмого класса? Да и никому они не нужны, сто лет назад уже придуманы совсем другие учебники. И вообще давно пора вытащить весь хлам на помойку.

Возле помойки мальчишки жгли костер, экономно подбрасывая в огонь сухие листья и ветки, которые дворничиха со всего двора смела. Хламу, принесенному Верой, шумно обрадовались: «Вау! История КПСС! Чума! Учебник английского! Ай лав май сити! Улёт!» Валили в огонь слова, которые она и сама давно забыла, а они и вовсе никогда не слышали; портреты тех, кто решал судьбы стран и народов, а эти мальчишки их даже не узнавали… Да что мальчишки! Даже их папы и мамы помнят сейчас имена бывших вождей только по анекдотам. Костер набирал силу, и она смотрела в огонь со смешанным чувством сожаления и облегчения — сгорало старое, лишнее, никому не нужное… Хлам. Сгорит — и никто не пожалеет.

— Ой! — испуганно закричал один мальчишка и полез веткой в костер, пытаясь выковырнуть что-то из груды горящего хлама. — Ой! Скорее! Сгорит!

И остальные закричали: «Ой!» — и полезли своими ветками в огонь, разрушая его совершенство. Вера сначала не поняла, что им так понадобилось в этом хламе. Потом увидела: мальчишки столпились вокруг деревянной фигурки, лежащей на траве, поливали ее водой из пепсикольной бутылки, о чем-то встревожено переговаривались на своем языке: вау! улёт! глюки! шиза в натуре… Тот, который первым полез своей веткой в огонь, обернулся к Вере, без всякой надежды в голосе спросил, по-детски искательно заглядывая в глаза:

— Чё, она тебе правда не нужна? Или ты нечаянно выкинула?

Остальные посмотрели на него с насмешливой жалостью: мол, больной, что ли? Кто ж такие вещи нарочно выкидывает?.. Мальчишкам было лет по двенадцать, не больше. Понимали бы что.

Вере стало стыдно.

— Как ты заметил? Боже мой, какое счастье… Нет, но как ты заметил?! Я нечаянно, конечно. Нечаянно… Вот дура, да? А ты молодец. Это надо же — в огне заметил! Ребята, спасибо вам большое. Слушайте, я знаю… У меня такие диски есть! Ка-а-айф… Хотите пару дисков? Суперские! И фэнтэзи, и ужастики, и еще там всякое… Ну? Я сейчас принесу.

— Да ладно, — снисходительно сказал тот, который заметил. — Мы чё, звери? Она же твоя. Забирай так, это по понятиям будет.

И остальные сказали: «Да ладно!» — и Вера забрала несгоревшую деревяшку домой, вымыла под краном и даже попробовала оттереть пятно сажи с ноги фигурки, но сажа успела глубоко влезть в дерево: на ноге, прямо на щиколотке, осталось темное пятно — вылитый синяк.

В тот вечер она впервые так внимательно рассматривала Аэлиту. Внимательно, придирчиво, вдумчиво, подробно. Под лупой. В буквальном смысле — нашла в мамином письменном столе огромную старую лупу, и под ней рассматривала каждый след от ножа. Что она хотела найти? И вообще, искала она что-нибудь? Наверное, отпечатки Генкиных пальцев. На руках, на ногах, на спине, на талии… Поймала себя на этой мысли — и торопливо сунула деревяшку под диван. Через неделю делала уборку, вымела деревяшку из-под дивана — и сунула на шкаф. Потом искала что-то на шкафу, наткнулась на деревяшку — и сунула ее еще куда-то. В очередной раз, натыкаясь на нее в каком-нибудь укромном месте, Вера раздражалась и в первый момент решала немедленно выкинуть эту гадость так, чтобы больше уж никогда не находить. Но каждый раз совала ее в другое укромное место… А перед этим долго рассматривала. Иногда — под лупой.