Роман Сенчин - Дождь в Париже

Проверить достоверность ее слов возможности у Андрея в тот момент не имелось – интернет был чем-то почти фантастическим, – но ответ понравился – «умно». Хотя и как-то тоскливо стало: Женечке палец в рот не клади – прикусит. И вообще, дай волю – будет держать в ежовых рукавицах… И Андрей стал обдумывать, как бы, не обидев ее, не спровоцировав разрыв, предложить видеться два-три раза в неделю, а жить отдельно.

Но тут случилась встреча, во время которой он, получилось, сделал ей предложение.

Была середина сентября – лучшее время в городе. Первые заморозки прибили мошкару, слегка остудили солнце, но дни и вечера стояли теплые и тихие, долгие. С деревьев срывались желтые пахучие листья и медленно летели к земле. Хотелось собирать их и, как в детстве, класть между страницами книги – для аппликаций.

В один из таких вечеров Андрей с Женечкой гуляли по улице Ленина недалеко от парка. Это самая старая часть Кызыла, строившаяся тогда, когда он еще был Белоцарском, – высокие срубы из огромных черных бревен, двухэтажные каменные дома, одни напоминающие коттеджи новых русских, другие – бараки, но надежные, построенные надолго и даже украшенные кое-где лепниной. На газонах – толстые тополя, в июле посыпающие город удушливым пухом, а сейчас уютные, как колонны, поддерживающие золотистый свод.

Женечка в тот вечер была необыкновенно спокойна – не тянула с кем-нибудь встретиться, не заливала Андрею мозг новой информацией; она мягко шла рядом, обхватив своими руками его левую руку.

И тут Андрей увидел так же неспешно идущих навстречу Ольгу и ее нового мужа. Он слышал, что Ольга недавно вышла замуж, но старался не придавать этому значения, забыть об услышанном, а вот сейчас, когда увидел…

Ольга была все такой же родной. За почти два года с тех пор, как не виделись, – выплаты по квартире Андрей пересылал ей на книжку, дальновидно сохраняя квитанции, – тоска по ней, оказывается, только росла. Он поразился и ее красоте – уже не девушка, а изящная женщина. Молодая дама.

С трудом сдержался, чтобы не дернуться ей навстречу.

Поравнялись. Ольга узнала его, улыбнулась как-то снисходительно-одобряюще. Дескать, «молодец, не зачах, тоже сумел найти себе пару».

«Привет, – сказала, приостанавливаясь. – Познакомьтесь». И назвала мужу имя Андрея, а Андрею – мужа.

«Это Александр, мой муж», – хлестнули его несколько коротких слов.

«Очень приятно, – слыша дрожь в голосе, произнес он. – А это… это моя невеста, Евгения».

Ольга, кажется, искренне обрадовалась:

«Отлично! – и, в отличие от мужчин, протянула Женечке руку. – Меня зовут Ольга. Одноклассница Андрея».

«Одноклассница?! – заорало внутри. – Всего-то одноклассница?»

И потом в мозгу долго колотилось одно и то же недоуменное: «Одноклассница?!»

Женечка, конечно, поняла, что встретились они не просто с его одноклассницей, но не мучила вопросами, лишь крепче обхватила его предплечье, будто боясь оторваться.

А на следующее утро, когда собиралась в институт, Андрей сказал, что они сейчас пойдут в загс.

Она не присела удивленно и растерянно на стул, не бросилась ему на грудь, а деловито покопалась в сумке и сказала:

«Паспорт у меня с собой».

«Ну я же сам вчера сказал, что невеста, чему ей удивляться?» – попытался объяснить себе ее деловитость Андрей.

Открыл глаза легко, как не спал. Долго, не шевелясь, прислушивался к себе. Было легко, почти невесомо. Ни похмелья, ни тошноты, ни ноющих болей, какие часто бывали при пробуждении. И дышалось свободно, обеими ноздрями. Воздух втекал в грудь, напитывал кровь кислородом, и она, свежая, разбегалась по телу до самых дальних сосудиков.

Лежал, наслаждаясь этой легкостью, но пошевельнуться боялся. Сейчас двинет головой или рукой, и навалится… Всё навалится. Все сорок прожитых лет. Тяжелые, холодные, липкие, словно вынутые из болота гробы.

Они и так наваливались. И наяву, и во сне. Но часто, что называется, мысленно, а по утрам после вечерней пьянки наваливались физически. Да и без пьянки он давным-давно не вскакивал с постели запросто, а сползал, кривясь и ругая новый день. Новый день, который нужно пережить.

Раньше по утрам часто прибегал сын. Тормошил, заставлял играть, возился в кровати. Топкин, помнится, раздражался. Не сознавал, что это и есть счастье…

А утро ли сейчас? В комнате был полумрак, но он здесь и ночью и днем. Разве что днем огней меньше. Топкин покосился на окно. Оно слегка светилось серовато-белым… Если и утро, то раннее-раннее. Дождя не слышно.