Роман Сенчин - Дождь в Париже

Андрей тревожился за Белого, а беда случилась с Вадькой. Наелся то ли реланиума, то ли элениума и спрыгнул с пятого этажа. По общему мнению, отделался легко – ногу сломал. Но деятельность группы пришлось остановить – искать нового временного ударника, разучивать с ним партии, сыгрываться не стали…

А тут как раз, в самом начале девяносто четвертого, повысили аренду в «Друге», зачастили проверки, ревизии, требующие накладные, всякие прочие документы, – свободу торговли постепенно втискивали в рамки. Дела магазина стали не такими хорошими, как раньше, а к деньгам парни уже привыкли. Пришлось Белому с Михой играть легкую гитарную музыку в кабаках.

«Вот так! – зло смеялся Белый. – Правильно! Надо испить чашу полностью. Вот мы уже лабухи!..»

Весной в далеком, тоже окраинном Сиэтле разнес себе голову из ружья Курт Кобейн.

Его гибель, с одной стороны, взбодрила слушающую рок молодежь, доказала, что давний девиз «жить быстро, умереть молодым» есть кому осуществлять, что Кобейн – настоящий герой, а не имитирующий самоуничтожение шоумен. А с другой – этот выстрел как бы поставил точку в эпохе рока. Когда-то она должна была закончиться, и вот закончилась.

Впрочем, какое-то время эпоха агонизировала. В том числе и в судьбе Белого.

Он распорядился «закрыть к херам эту капиталистическую парашу», то есть магазин. Директору «Черной лестницы» и магазина Ире Коняевой кое-как удалось убедить Белого вместо магазина арендовать киоск: «Надо дораспродать остатки, да и продавщицам дать возможность найти другую работу».

После избавления от бизнеса парни засели записывать альбом. Третий и, как всем уже было понятно, последний.

Часть текстов имелась, часть сочинялась Белым – а он был основным автором – прямо в студии. Тут же подбирали мелодию, придумывали соло, разные фишки и навороты. Включали запись… Белый гнал, торопился, но процесс застопорился – Вадька стал жаловаться на боль. Медляки он отстукивал нормально, но в динамичных песнях его только-только сросшаяся нога, скачущая по педали бочки, очень быстро уставала.

Попробовали писаться с драм-машиной – фигня, лажа. Приглашать кого-то со стороны по-прежнему не хотели: «Мы группа!» Но в конце концов Белый не вытерпел, позвал очень взрослого уже, известного в городе барабанщика Сергея Калачёва, и тот не подвел – играл на высшем уровне. Такие переходы делал, соляки, синкопы, дроби, что просто заслушаешься с восторженным недоумением… Вадька сник, понимая свою ненужность.

«А что нам делать, Вадь? – злился на его кислый вид Белый. – Ждать, когда ты сможешь? Тут каждый день дорог… Через полгода – не то, а сейчас, памяти Курта…»

«Да я понимаю», – кивал Вадька, отводя глаза.

Альбом под названием «Угасание», злой, местами истеричный, вышел к сороковинам Кобейна. Обращаться к известным лейблам не стали. Отпечатали сто экземпляров сиди, сделали обложку, разослали по знакомым музыкальным критикам, в журналы, дали в Кызыле и Абакане два концерта (стучал Калачёв, а Вадька бил в шаманский бубен), и Белый объявил о роспуске «Черной лестницы».

По слухам, у них с басистом был тяжелый разговор, может, Миха и втащил Белому напоследок. Многие действительно поражались, как так можно все сломать. Ведь такой проект был, деньги приносил ощутимые, а мог бы вообще стать золотым родничком…

Миха стал лабать в разных этнических коллективах, чьи составы часто менялись, объездил всю страну и полмира, Вадька некоторое время тоже выступал – стучал на малой ударной установке, играл на перкуссии, а потом потерялся, говорят, уехал. А Белый…

Добровольно ушел в армию, не доучившись курса в политехе, потом стал охранником, потом, после того как его выгнали за частые обкурки, кочегаром; тихо, без свадьбы, женился на какой-то много старше его женщине с двумя детьми, поселился у нее в частном секторе.

Андрей несколько раз хотел его найти, встретиться, но не решался. И когда случайно столкнулся на улице, понял, что правильно делал. Белый был высохший, уже не блондинистый, а плешиво-серый, глаза опухшие, и от него едко, застарело пахло не гашем – гаш вообще пахнет слабо, – а наскоро высушенной и выкуренной коноплей.

Постояли рядом, помялись; говорить было не о чем, вопросы задавать – глупо. Будто не с раннего детства знали друг друга, почти двадцать лет были неразлучны…

После этой встречи Андрей долго вспоминал их юность. Как Белый был влюблен в Марину Лузгину и как она некоторое время боролась, чтобы не проявить ответную любовь. Не выдержала… После школы у них шло к браку, но тут Белый всерьез увлекся музыкой, все свободное время проводил с гитарой, потом, когда собралась группа, на репетициях. Марина была девушкой серьезной, ей казалось это пустой тратой времени, очередной мальчишеской игрой, и она нашла другого парня – вроде бы надежного, делового, с перспективами. Но что-то быстро у них сломалось, Марина с большим трудом – училась там же, где и Белый, в политехе – перевелась в Красноярск и позже стала то ли директором филиала какого-то банка, то ли кем-то в этом роде.