Роман Сенчин - Дождь в Париже

Весной девяносто второго магазины вдруг в одночасье наполнились давно забытым – копченой колбасой, горбушей, гречкой, мясом всевозможных категорий. Все это было без талонов, зато стоило так дорого, что купить мог далеко не каждый. Деньги обесценились до предела и в то же время стали новым дефицитом – в советское время их не знали, на что потратить, а теперь бросились зарабатывать. Но заработать становилось трудней и трудней, потом удачей сделалось вообще устроиться хоть на какую работу. Многие почувствовали себя лишними.

Папа давно, казалось, начал догадываться, к чему приведет перестройка. Домой приходил все более мрачный, все дольше сидел перед телевизором, раздраженнее шуршал газетами, а иногда так встряхивал их огромные листы, что бумага рвалась.

Однажды не выдержал и, задыхаясь, давясь, зачитал:

«Пятеро солдат, служивших в узбекском городе Намангане, где журчали арыки, не по-декабрьски радовались жизни скворцы, а в парках и скверах кое-где еще цвели розы, умирали на его улицах долго и мучительно. В самом центре, в гуще людей… Драка началась еще в автобусе, причина была самая банальная – у солдат потребовали уступить место их ровесники, местные парни. Вроде бы была сказана фраза, ставшая роковой: “Мы вас защищали в Узгене, а вы… Если бы у меня сейчас был автомат…” В толпу, в круговорот тюбетеек как кость было брошено из автобуса: “Они раздели узбекскую женщину. Кто мужчина – сюда!” Почему поверили в этот бред? Не засомневались, что такое невозможно уже хотя бы потому, что автобус набит под завязку? Был час пик – около шести вечера. Неудивительно, что за какие-то полчаса вокруг места трагедии собралось более трех тысяч человек… Солдат вытащили из автобуса. Били палками, пинали ногами, в клочья рвали форму. У Сергея Козоброда на шее оказался маленький крестик. Крестик запихали ему в рот и били по лицу… Убийцы открыли бензобак, окропили бензином автобус и, видимо, уже мертвых солдат и подожгли… Майор В. Тезиков с бойцами батальона прибыл, когда расправа уже заканчивалась. Спасать товарищей было уже поздно, а самих себя – в самую пору… Рядовой Федоров, когда толпа стала теснить их немногочисленный отряд, не успел перелезть через забор. Обмундирование было тут же разорвано в клочья. Солдата – босого, в одном нижнем белье – пинками и ударами палок погнали по улицам… К утру Костя Федоров умер в больнице… Напор толпы был столь неистов, что не выдерживали, трескались триплексы – толстенные смотровые стекла бронетранспортеров, на которых, уже с оружием, прибыло подкрепление… Всего за медицинской помощью обратился 81 военнослужащий, многие получили тяжелые травмы и были госпитализированы. Пострадали десятки работников милиции, усмирявшие погромщиков 2-го и 3-го декабря… Есть убитые и раненые среди гражданского населения… Массовые беспорядки в Намангане имели четко выраженную антиармейскую направленность. Избивали, забрасывали камнями всех, одетых в форму (в батальоне служат и русские, и украинцы, и грузины, и татары). События произошли буквально через несколько дней после известного заявления министра обороны Д. Язова, в котором фактически санкционировалось применение военнослужащими оружия для защиты себя, своих семей от нападений – не потенциального противника, а – как бы сказать поделикатнее – недружелюбной части местного населения… У меня стоит перед глазами солдатская казарма. Кое-где за пыльными, мутными стеклами – расплывчатые зеленые фигуры. Солдаты, пацаны. Стоят и смотрят на пустой пыльный плац, забор, за которым гудит чужая, непонятная жизнь. Тоска такая, будто здесь снимал Сокуров свои “Дни затмения”».

Было это году в девяностом. Уже пылали войны и кровавые конфликты на территории еще формально существовавшего СССР. Сумгаит, Карабах, Новый Узень, Фергана, Сухуми, Баку, Андижан, Ош… Но сохранялась уверенность: армия наведет порядок, разведет враждующих. Пусть даже пролив кровь, как в Баку в январе девяностого. Солдат боялись и уважали. А после Намангана вера в армию стала исчезать…

Сгущались тучи и в Туве. Единственной реальной защитой была уже не милиция, а находившиеся здесь мотострелковые части, хотя их как раз в девяностом стали постепенно расформировывать.

Именно постепенно. Если бы резко – наверняка бы поднялся шум, а так – почти никто не замечал.

Сперва увольняли по сокращению гражданских. По одному, по два. И это казалось справедливым: действительно, штаты раздуты, много лишних, да и офицерский состав не мешало б почистить… А потом вдруг оказалось, что служить некому.