Роман Сенчин - Дождь в Париже

У мамы страшно исказилось лицо, она затрясла тазом с остатками рубашек, трусов, закричала:

«Прекратите! За сплетни знаете что?! Я жена офицера, я не потерплю!..»

Но вскоре уже в газетах стали писать, по телевизору заговорили о кровавых боях в Афганистане, десятках и десятках убитых. Названия городов Кабул, Кандагар, Герат звучали чаще, чем советские Новосибирск, Минск, Владивосток…

Привозили ребят в цинковых запаянных гробах и к ним в Кызыл. Два раза Андрей побывал на похоронах тех, кто учился в их школе на три-четыре класса старше. Официальной причиной их смерти объявляли несчастные случаи – одного убило оборвавшимся тросом где-то в Туркмении, другой погиб в аварии в Таджикистане. Но среди прощавшихся металось слово «Афган». Сопровождавшие гробы офицеры не спорили.

Да и как скроешь этот Афган – возвращались воевавшие там, неразговорчивые, какие-то отстраненные. Появились инвалиды, молодые парни, – кто с пластмассовой кистью руки, кто с негнущейся ногой-протезом, кто со стеклянным, изумленно глядящим на мир глазом, изрезанным шрамами лицом…

Как-то Андрей оказался свидетелем такой сцены. Шел по скверу и увидел сидящих на скамейке незнакомых взрослых ребят. У них были бутылки, какая-то еда на бумажке. Возле них стоял пожилой мужчина и говорил строго:

«Ради этого мы, получается, кровь проливали? Чтоб вы тут в рабочее время жрали портвейн?»

Один из парней вскочил и разорвал свою пеструю рубаху – на асфальт сыпанули пуговицы.

«А мы не проливали?! – заорал он, показывая бугристое багровое пятно на левой стороне груди немного выше сердца. – Мы не проливали кровь?»

Пожилой мужчина попятился, как от заразного больного, потом повернулся и быстро, втянув голову в плечи, посеменил по дорожке. Парень глянул на Андрея страшными глазами – Андрей, тогда пацан лет пятнадцати, рванул прочь.

В те годы, наверное, и возник, стал разрастаться страх армии. Сначала – у матерей скорых призывников: женщины, недавно радовавшиеся здоровым, крепким сыновьям, искали у них какие-нибудь болезни, из-за которых не возьмут служить. «Не отправят под пули».

Страх матерей передался сыновьям. Но сыновей сильнее пугал не Афган, а дедовщина.

Да, стал затухать Афган – посыпались статьи о дедовщине. Воевать и даже погибнуть на войне одно – к этому пацаны готовились с детства, в это играли, этому учились, и их учили в школе, в кружках и секциях, а быть рабом у тех, кто отслужил на год больше тебя, – это унизительно, мерзко. Унижения боялись больше смерти.

В лексиконе ребят появились слова «отмазаться», «откосить».

И, учась по очереди кататься на привезенном кем-нибудь из больших городов скейте, пытаясь дружить с девчонками, собирая записи модной музыки, сидя на уроках физики, литературы, астрономии, пацаны волей-неволей ворочали в голове один большой, тяжелый, мешающий жить вопрос: «Как не пойти в армию, как откосить?»

Самое обидное и стыдное для Андрея было то, что этот вопрос ворочал и он – сын капитана Советской армии, всегда… нет, до самого последнего времени… тоже мечтавший стать офицером.

Вышел на бульвар, но поначалу не понял, куда попал. Какой-то мост, железная дорога, качающийся в редких огнях полумрак… Словно окраина города.

В растерянности и недоумении он остановился, ворохнулась тревожная мысль: «Заблудился!» Тем более, занятый мыслями, он не понимал, как далеко отошел от гостиницы – на двести метров или на два километра.

Но глянул налево и увидел праздничное разноцветье фонарей и витрин. Пошел на них.

Через несколько минут за крышами домов открылись чешуйчатые продолговатые купола знаменитого Сакре-Кёр. Казалось, они совсем рядом.

Топкин пересек бульвар и по ближайшему переулку двинулся к собору. В интернете вычитал, что возле собора есть смотровая площадка, с которой весь Париж – как на ладони. Пока не совсем стемнело, наверное, удастся подержать его на ладони, покачать, как игрушку…

Дорога сначала шла в гору, а потом резко – спуск. Магазинчики, кафешки, которыми было набито начало переулка, кончились. И Сакре-Кёр исчез. Стало тихо, тревожно. Сразу навалилась ночь.

Навстречу Топкину какой-то падающей походкой двигался парень в остром капюшоне. Поравнялись, и парень недружелюбно ковырнул его из-под капюшона глазами… Надо возвращаться. Мало ли… У Довлатова в одном рассказе герои, свернув не на ту улицу, оказываются в негритянском районе и еле уносят ноги. Действие происходит в Нью-Йорке, но и в Париже, он слышал, есть такие места. Не для чужих.