Павел Вадимов - Лупетта

Да, перед вами те онкологические больные, кому удалось одурачить Косую, обмануть ее, или же обмануть себя, что по сути одно и то же. Они лежали здесь, рядом с нами, под этими же капельницами, с точно такими же катетерами, и так же громко стонали, и лысели, и блевали, и молили Бога о смерти, молили, черт возьми! Но теперь они, как ошизевшие подводники, чудом спасшиеся из утонувшей субмарины, ходят с блаженными улыбками на устах и благодарят Бога за то, что он подарил им вторую жизнь. Вы только посмотрите на их сияющие глаза, когда они говорят о невыразимом очаровании леса, которое им раньше не доводилось ценить, о теплых слезах дождя, высыхающих на их благодарных щеках, о собачках-птичках-букашках-таракашках и всяческих других божьих тварях, копошение которых вызывает у них неподдельное умиление.

Жизнь прекрасна, господа умирающие! Прекрасна как никогда! Жаль только, что для того чтобы в этом убедиться, причем без тени сомнения, нужно хотя бы один раз умереть понарошку. Так, чтобы сначала поверить, что ты вот-вот сгниешь в страшных судорогах, а потом воскреснуть и посмотреть на мир безгрешными глазами Лазаря. А всем остальным, господа умирающие, этого постичь не дано. Даже обидно. Ей-богу, на месте Всевышнего я бы заразил какой- нибудь разновидностью рака каждого живущего на земле. С чуть-чуть подправленными шансами на ремиссию, скажем пятьдесят на пятьдесят. Клянусь, все выжившие тут же обрели бы самую безукоризненную веру. И блюли бы все заповеди с рвением, достойным носорога, да так, что даже щеку некому бы было подставлять. И черт с ней, со свободой воли.

Есть только одно «но» в этой идиллической картине. Ремиссия, как известно, создание Божье, но создание коварное: в любой момент оно может обернуться дьявольской тварью по имени Рецидив. И куда тогда деваются сияющие улыбки счастливчиков, скажите на милость? Почему же они снова стонут, лысеют, блюют и еще пуще прежнего молят о смерти? Нет, вы подумайте: пуще прежнего! А как же невыразимо очаровательный лес, слезы дождя и все такое? Где любовь к букашкам-таракашкам, а? То-то... Вот почему когда я смотрю на бесправных жителей страны с чудесным названием Ремиссия, они вызывают у меня не черную зависть, а тихую, спокойную жалость.

Однажды я встретил одного из них в коридоре, когда выполз с капельницей, чтобы вылить утку. Доброе сердце, он пришел в больницу, чтобы занести ампулы с цитостатиками, оставшиеся у него после наступления ремиссии. Поймав перед кабинетом заведующую гематологическим отделением, он протянул ей коробку с ампулами.

— Возьмите, пожалуйста, пусть будет у вас запас, если на кого не хватит...

Мои соседи по палате много бы отдали, чтобы увидеть его лицо, внезапно бледнеющее в тот самый момент, когда он слышит вопрос, заданный мудрым врачом:

— А ты уверен, что они тебе больше не понадобятся?

Почему, почему после всего этого она еще приводит меня домой, говорит со мной, встает босыми ногами на спинку кресла, ой, мамочки, падаю, помоги, достает со шкафа старые черно-белые фотографии, посмотри, это я в школе, изменилась, да, улыбается, улыбается, словно все нормально, словно все как всегда, а вот это снимал мой учитель французского, видишь, какая я была смешная, в то время как я распадаюсь, распадаюсь в реакции самоуничижения, но при этом сижу как ни в чем не бывало и смотрю, внимательно смотрю сквозь эти серые картинки, на которых долговязая девочка-тростиночка с такими знакомыми глазами сидит задумавшись, смущенно улыбается, куда- то бежит, выглядывает из-за дерева, представляешь, этот учитель, кажется, был в меня влюблен, а мы с мамой и не догадывались, хочу исчезнуть, нажать на какую-нибудь кнопку и исчезнуть, однажды летом он предложил маме увезти меня на выходные к себе на дачу, чтобы интенсивно позаниматься французским, незаметно нажать на нее и выключиться, как прибор, отслуживший свой срок, у него ведь были жена и дочка, мама думала, они поедут с нами, а дочка заболела, и он был один, выключиться так, чтобы не осталось потом ничего, даже горстки пепла, зачем пачкать кресло, там ничего не было, на этой даче, он даже ко мне не прикасался, просто пел песни под гитару и фотографировал, мне нужна только эта кнопка, мама только потом спохватилась, когда после дачи он стал слать мне письма со стихами, он их сам кидал в почтовый ящик, представляешь, совсем свихнулся, а ты что, не видишь, я ведь тоже почти свихнулся, и теперь, чтобы окончательно слететь с катушек, осталось только повторить все по кругу.