Стив Сем-Сандберг - Отдайте мне ваших детей!

— Я три дня совсем ничего не ел.

Но Бибов стоит на своем:

— Здесь, в гетто, хлеб есть для всех, кто хочет работать.

Косарь набирается смелости и замечает, что он-то как раз работает, это достопочтенный господин может видеть собственными глазами, он и его приятель Ицек скосили весь луг, а это позволит прокормиться молочнику, ходящему за коровами господина Михала Гертлера. Но есть такие, которые ни разу в жизни пальцем не пошевелили честно. И шатаются туда-сюда, эти shiskes. Да-да. Уж он-то знает. Кое-кто из них даже разъезжает на лимузи-и-ине.

Он произносит это слово так, словно во рту у него горячее яйцо.

Бибов слушает с неожиданным интересом.

— Кто? — коротко говорит он.

Мужчина неопределенно взмахивает рукой.

БИБОВ: И куда?

КОСАРЬ: Куда?

БИБОВ: Куда они ездят, эти, на лимузинах?

КОСАРЬ: В один дом, туда, далеко.

БИБОВ: Что за дом?

КОСАРЬ: Когда-то он назывался Зеленый дом. Теперь я не знаю, как…

БИБОВ: Ну, ну? Разборчивее!

КОСАРЬ: А pensie.

БИБОВ: А — что?

КОСАРЬ: Пансион.

БИБОВ: Ах вот как, пансион. И для кого, позвольте спросить?

Косарь пожимает плечами, словно говоря: «Откуда мне знать? Для сильных мира сего? Для тех, у кого острые локти? Для тех, кто считает, что заслужил право передохнуть?» Но он не говорит этого. Да говорить и не требуется. Господин Бибов уже направляется широкими шагами к Зеленому дому. Оба косаря увязываются за ним. Продолжение обещает быть интересным.

Спустя год после того как во время szper’ы из старого приюта выселили детей, от него мало что осталось. Краска, которая некогда дала дому имя, облезла; от мощного каменного фундамента вверх распространилось гниение, превратившее доски во влажно-трухлявую древесную массу. Крыша провалилась, из некоторых окон вынули рамы, и в стенах зияют черные дыры. Однако кое-где еще висят гардины, а за гардинами мелькают испуганные или взволнованные лица.

Бибов ребром ладони стучит в дверь, и, словно весь дом представляет собой живое существо, откуда-то из его глубин вдруг доносится громкий стон.

«Безумие , — старый косарь останавливается и бормочет: — совершенное безумие»; еще большим безумием кажется то, что происходит следом. Едва Бибов успевает отвести руку, как дверь распахивается и с десяток бешено хлопающих крыльями кур вьюгой вылетают на него. «Да, настоящие куры, самые настоящие живые куры, — удостоверяет потом косарь, — такие куры пропали в гетто задолго до прихода немцев». Бибов, должно быть, тоже испугался. Он прикрывает лицо руками, чтобы уберечься от этой внезапной, бьющей крыльями угрозы, и лишь какое-то время спустя замечает огромного человека, который сидит в тележке по ту сторону вьюги; его рот открыт в крике — таком же безумном и уродливом, как он сам. Да, узнать Брюхо стало непросто. И не в последнюю очередь из-за крика, которым он теперь останавливает всех, кто приближается к нему — слепому, униженному. Откуда ему было знать, что по ту сторону ошалевших кур стоит сам господин амтсляйтер? Ведь он был слеп. Бибов же видел перед собой гротескно раздутое чудище, втиснутое в четырехугольный деревянный экипаж, из которого свешивались разные части тела, а посредине было брюхо, блестящее брюхо с синими прожилками, жалко завернутое в грязные тряпки, над брюхом — изуродованное лицо с кровоточащими, покрытыми коркой струпьями вместо глаз, а под струпьями рот — широко разверстая в безумном реве дрожащая плоть.

Бибов машинально отступил на два шага, нашарил за поясом, под пиджаком, пистолет, словно только для того, чтобы во что-то вцепиться, и, выхватив его, немедленно разрядил весь магазин в омерзительную тварь, которую пулями отшвырнуло назад и шлепнуло о стену; словно от отдачи, куры ринулись во все стороны: на мгновение небо заслонило облаком кровавых брызг и взметнувшихся перьев.

После этого произошло удивительное. Установилась тишина, которая вдруг объединила собравшихся. Впереди стоял Бибов с разряженным пистолетом, его голову и плечи покрывали куриные перья; рядом с ним, в таком же виде, стояли двое телохранителей Брюха — они подтолкнули тележку с Брюхом к двери, когда Бибов постучал, потому что Брюхо, несмотря на риск, которому подвергался, всегда желал открывать самостоятельно; возле телохранителей, в свою очередь, стояли две молоденькие проститутки, которых Брюхо перетащил в Зеленый дом, — они вышли показаться; а на улице перед дверью замерли двое косарей, пришедших с Бибовым от мастерской Прашкера.