Сири Хустведт - Что я любил

По мнению Вайолет, человеческое тело — это в равной степени и плоть, и наши представления о ней, а посему и всеобщее помешательство на худобе вряд ли можно объяснить одной только модой. Сама по себе мода представляет собой лишь отражение широкого социально-культурного контекста. В век, когда ядерная угроза, биологическая война и СПИД стали реальностью, идеальное тело неизбежно должно было превратиться в броню — крепкую, сверкающую, неуязвимую. В качестве доказательства Вайолет привела подборку цитат из видеокурсов по фитнесу, а также рекламы соответствующих программ и тренажеров, обещавших своим клиентам "стальные ягодицы" и "пуленепробиваемый брюшной пресс". Святая Екатерина истязала себя голодом во имя Господа, и это был бунт против власти церкви. В конце двадцатого века девочки голодают во имя самих себя, но теперь это бунт против родителей и огромного враждебного мира. Крайняя истощенность поднимает тебя над толпой, показывая, что ты выше заурядных желаний. Ожирение дает человеку чувство защищенности, поскольку эти "подушки безопасности" смогут отразить любой удар извне. Вайолет ссылалась на мнения психологов, психиатров и терапевтов. Она подробно останавливалась на весьма популярной точке зрения, согласно которой анорексия есть не что иное, как извращенное требование независимости, когда девушки превращают свое тело в арену исступленной борьбы за некую цель, которую сами не способны сформулировать. Но даже эти примеры не могут объяснить, каким образом поветрие становится эпидемией, поэтому Вайолет утверждала, что за психическими расстройствами на почве питания стоят прежде всего глубинные социальные изменения, среди которых — отказ от ритуала ухаживаний и разрушение тендерных поведенческих стереотипов, в результате чего девушка чувствует аморфность своего статуса и собственную уязвимость. Логическим продолжением этой точки зрения явилась теория "перемеса", подкрепленная в работе Вайолет ссылками на исследования психологической неустойчивости и анализ наблюдений за детьми и подростками, для которых еда оборачивалась настоящим полем душевных битв.

Значительное место в книге занимали подлинные истории, их-то читать мне было интереснее всего. Например, семилетний толстун Реймонд в беседе с психиатром сказал, что его тело сделано из студня, и если кожу вдруг что-то повредит, то внутренности вытекут наружу. Девушка по имени Бернис месяц за месяцем сокращала объемы потребляемой пищи, пока вся ее еда не свелась к одной изюминке. Она разрезала ее ножом на четыре части и рассасывала каждую четвертушку, а потом, часа через полтора, когда последняя крошка исчезала у нее во рту, заявляла, что "совсем объелась". Другая девушка, Наоми, приходила в гости к своей матери, чтобы наедаться до отвалу. Сперва за кухонным столом она жадно заглатывала огромное количество пищи, а потом вызывала у себя рвоту. Все содержимое желудка отправлялось в пластиковый пакет. Позже мать находила полиэтиленовые мешки с рвотой, тщательно завязанные и рассованные по всему дому. А вот Анита боялась, что ей в пище попадутся комочки, поэтому посадила себя на жидкую диету. Через какое-то время она поняла, что жидкость должна быть чистой, прозрачной и бесцветной, и разрешала себе пить только воду и диетический спрайт, в котором всего одна калория. Когда она умерла, ей было пятнадцать лет.

Разумеется, мне и в голову не приходило, что подобные поведенческие странности могут иметь какое-то отношение к Марку, но вместе с тем я иногда спрашивал себя: а может, он солгал про пончики просто из-за комплекса вины, потому что переживал, что съел их? Вайолет подчеркивала, что зачастую люди, в целом бескомпромиссно правдивые, говоря о еде, начинают лгать, если в их отношение к ней вторгается хоть какая-то патология. Я вспомнил коричневое блюдо с бобами и вялые овощи, которые Люсиль подавала на стол в первый вечер нашего знакомства, и сам не знаю почему, рядом с этим вдруг мелькнула другая картинка: журнальный столик у нее в квартире, где я был всего один раз, и там, в стопке разных изданий, на самом верху, — несколько номеров журнала под названием "Профилактика".

Если сначала Эрика отвечала мне незамедлительно, то теперь интервал между письмами мог растянуться на две недели, а я с замиранием сердца ждал и ждал. Тон писем тоже изменился. Они по-прежнему были прямыми и честными, но в них не чувствовалось потребности излить душу. Большую часть из того, о чем писала Эрика, она наверняка рассказывала доктору Рихтер, своему психиатру, психоаналитику, психотерапевту, — назовите, как хотите, — которого исправно посещала дважды в неделю. Кроме того, у нее сложились очень теплые отношения с Ренатой Допплер, молодой преподавательницей, работающей у них на кафедре, известной как автор большого количества научных статей о порнографии. Эрика наверняка многое ей рассказывала, и еще я знал, что она часто звонит Биллу и Вайолет. Я гнал от себя мысли об этих телефонных разговорах. Я гнал от себя мысли и о том, что Билл и Вайолет слышат в трубке голос моей жены. Мир, в котором жила Эрика, становился все шире, и по мере того, как он рос, мне отводилось в нем все меньше и меньше места. Я это хорошо понимал. И тем не менее иногда в письмах мелькала фраза-другая, в которой прорывались забытые чувства, и я цеплялся за эти слова, как утопающий за соломинку.