Георг Кляйн - Либидисси

За дверью, едва ее легкое полотно успокоилось, он валится передо мной как подкошенный и корчится на нижних ступенях лестницы, будто испытывает боль уже оттого, что лежит. Задыхаясь, осыпает меня бранью. Однако исторгать проклятия для него, видимо, тоже крайне мучительно, и вскоре слов в его бормотании и стенаниях я уже разобрать не могу. Ставлю парня на ноги и слегка встряхиваю. И вот он уже выражается яснее. Если я правильно понимаю фразы на разных диалектах, срывающиеся у него с губ, то он говорит мне, что я должен немедленно драпануть через задний двор. Моим улыбчивым соотечественникам претит запах моей мошонки. Я больше не держу его, он опускается на колени и начинает карабкаться вверх по винтовой лестнице. Юбчонка задралась, и видно, что она мокрая. Трусики с рюшками, став от влаги полупрозрачными, прилипли к заднице. Почувствовав мой взгляд, Кэлвин разглаживает юбочку, на сколько позволяет ее длина. Потом поворачивается ко мне лицом и цитирует на чистейшем nuддu-nuддu знаменитое изречение Великого Гахиса: Молодые крысы вынюхивают место, где накануне переплыла реку старая крыса. Я никогда не понимал, чего такого значительного находят гахисты в этой сентенции, тем более озадачивает меня теперь попытка применить ее в самом банальном смысле ко мне и тому человеку, который должен прийти мне на смену. На удивление самому себе, я с минуту охвачен чувством блаженства: родной Центр вновь представляется мне тем, чем он был для меня на заре моей карьеры, — оплотом знания и рукой, умеющей и дать, и взять. Я благодарю Кэлвина и протягиваю ему, уже преодолевшему на четвереньках несколько ступенек, все новые пятисотенные, которые еще остались у меня в пачке. По случайности это ровно столько, сколько я четверть часа назад заплатил ему за добытую для меня вещицу. Он прячет купюры под юбочку и показывает на дверь, за которой находится задний двор.

Нигде не написано, что Гото для иностранцев запретная территория. Ни в одном из переулков, ведущих в древнейший район города, ни пешеходы, ни транспортные средства не подвергаются контролю. Для объезда заторов, возникающих на бульваре Свободы Печати, таксисты нередко выбирают именно улицы Гото. Правда, от пассажира-иностранца на заднем сиденье потребуют в таком случае, чтобы он задернул солнцезащитные занавески и глядел на улицу; если не может без этого обойтись, только сквозь щелку меж ними. Впечатление от мельком увиденного разочаровывает. Кажется, жизнь здесь ничем не отличается от будничной суеты в других старых кварталах. Лишь когда смуглый мальчуган или худой старик размахнется, чтобы запустить в железный бок такси камнем, прильнувший к окну чужеземец вздрогнет, внезапно осознав, что местные жители считают его шпионом, выведывающим тайны Гото ради извлечения какой-нибудь выгоды.

Мои глаза, в ту пору еще зоркие в равной степени, впервые увидели Гото с реки. Она огибает квартал и холмы, на которых он расположен, полукругом. Течение слабое, в полнолуние солоноватая вода болотистых рукавов подступает к городу. От реки тогда поднимается гнилостный и одновременно едкий запах, а дети ловят бредешками и простенькими удочками вкусных окуней того вида, который в другое время поставляется на рынки города только рыбаками из дальних окрестностей. С наступлением темноты, в свете круглого небесного диска, на берег спускаются к своим кумирням киренейцы, представители одного из нацменьшинств города. Они — в традиционном голубом одеянии, над ними плывут звуки песнопений. Подростки из общин других вероисповеданий видят в таких ритуальных шествиях возможность потешить себя и, оседлав мотоциклы, эскортируют киренейцев, кружат вокруг них с завывающими моторами, оглушительно сигналят, вопрошающе выкрикивают что-нибудь непристойное, не получая, конечно, ответа. В городе бытует мнение, что молебны киренейцев в полнолуние выливаются в сексуальные оргии, однако никакими фактами это мнение не подтверждено.

Последний раз киренейцы подверглись избиению, если верить рассказам Фредди на исторические темы, тысячу лет тому назад — со стороны монгольского войска, отряды которого, двигаясь на редкость мощной лавиной от низовьев реки, подошли по ее берегам к городу, чтобы разграбить его. В последующие столетия серьезных преступлений против этого национального меньшинства не было, хотя история города богата погромами и массовыми убийствами. И это при том, что, по сложившимся у нас, иностранцев— вдали отсюда— понятиям, именно киренейская народность прямо-таки напрашивается на стихийные расправы с ней. Она малочисленна, не может за себя постоять и сразу же привлекает к себе внимание экзотичностью своих обычаев. Однако киренейцев не трогают уже тысячу лет, и это наверняка связано с тем, что они унижают себя сами — родом своих занятий. Киренейские семейства зарабатывают на жизнь удалением фекалий, а также тем, что обеспечивают город морильщиками крыс и живодерами. Тележки с впряженными в них мулами проезжают и по кварталу тряпковаров, и мне уже не раз доводилось наблюдать, как возничие очищают выгребные ямы и сгружают возле них тюки с сечкой из сухого камыша, чтобы ею можно было посыпать жидкие отбросы.