Григорий Ряжский - Дивертисмент братьев Лунио

Так мы одни с тётей Катей и стали дальше жить вдвоём. Ни у неё никого, кроме ещё пары тёток чужих, ни у меня тоже, даже Пыркина теперь не осталось.

А потом про вас узнала, что остались вы от Машеньки наследством, близнечиками. Ходила, смотрела, сама хоронилась где-как и глядела, какие вы. Часто видала, и вас, и жену Гришину новую, и с ним вместе, и одну. И как в Жижино вместе все отбываете, и как оттуда возвращаетесь тоже дружной семьёй. И такая боль меня охватила за всю мою дурость человеческую. Я ещё подумала, ведь это и я бы так могла сейчас, вместе с ними со всеми, с ребятками, с Гришенькой, дружно, вместе, жить, радоваться и других радовать, маленькие они или большие, да какая, Господи ты мой, разница, если родные все, любимые и свои. Я потом даже видеть это перестала, что маленькие вы, меньше других росточком. И потихоньку от водки отказалась, почти совсем. А потом уже окончательно. Доктора помочь не сумели, а вы смогли, ребятки, вы и никто другой, хотя сами об этом не знаете.

А после уже с чемоданчиками видала вас, не раз, когда стали ходить на музыку свою. У ДК сидела, ждала порой, а потом к училищу приезжать стала, тоже поджидала там не раз. Бывало, подойти хотелось, сил не было устоять, до слёз пробирало, что уйдёте вы сейчас с инструментами своими, а я останусь, и никто никогда не узнает, что я у вас была и есть. Ещё подумала, сдохнуть, что ли, поскорей, чтобы не так обидно было доживать. Только тётя Катя болела сильно последние два года, всё под себя уже было у неё, и голова ушла, а я за ней ходила. Это Бог мне такую подмогу дал, не ей, а мне, чтобы я кому-то хоть чего-нибудь в этой жизни человеческого сделала, спасибо ему, хоть и не верила никогда в него. Ошибалась, так теперь я думаю.

А тётю Катю я на той неделе похоронила, последнюю живую душу из тех, кто меня знал и терпел. Теперь, наверное, выгонят меня оттуда, прописки не было и нет, так жила, по-родственному, а само жильё к власти отойдёт, к новым жильцам. А тут читаю, Гришенька скончался, Гришенька мой бедный. Ну, думаю, пойду прощусь напоследок, и будь что будет, руки на себя потом наложу, а сначала к ним схожу, к мальчикам и к Грише. Ну вот и пришла к вам, бабушка ваша незваная...»

Руки её мелко задрожали, она накрыла ладонь другой ладонью, пытаясь унять дрожь, но не сумела. И заплакала, не сдержалась. Мы с Нямой сидели и продолжали молчать, как безмолвствовали всё это время, пока слушали её, ни разу не попытавшись перебить вопросом.

Няма положил свою детскую ладошку на её, придавив дрожь, и сказал:

– Не надо, бабушка, никаких рук ни на кого накладывать, хорошо?

– Мало нам несчастья с Гиршем, – добавил я, – чтобы ещё и с родной бабушкой, только найдя, расставаться.

– Мы тебя в обиду не дадим, не бойся, бабуль, – уверенно произнёс Няма.

– А про жилплощадь не беспокойся, на улице не останешься, – твёрдым голосом поддержал я брата. – У нас с этим вопросом, слава богу, дело пока обстоит нормально.

Юлия Григорьевна уронила голову на скатерть с узорчатой Франиной вышивкой по углам и заплакала ещё сильней, просто зарыдала, не умея себя сдержать. Она рыдала так сильно, что её горький плач пару раз перемешивался с завываниями и получалось несколько картинно. Но мы-то знали, что это не так, и потому сидели и терпели, точно понимая, что каждый из нас мысленно прожил за этот час или два ту самую жизнь, которую прожила наша бабушка. Только в отличие от неё мы ещё знали многое кроме этого. И я железно был уверен, что Няма, как и я сам, слушая, машинально вкладывал бабушкин рассказ в общую историю Лунио, вместе сливал, в единое целое, нравилось это нам с ним или не нравилось.

– Ну всё, бабушка, достаточно, – я протянул руку и погладил её по голове в попытке остановить слёзы.

– Нам ещё Гирша с тобой хоронить, – отозвался и Няма, – оставь для него немного.

Она оторвала лицо от скатерти, вытянула платок и утёрлась.

– Скажи нам, пожалуйста, бабуля, – я специально так её назвал, чтобы снять дистанцию нашей первой взаимной неловкости, – а где брошь та, что дал тебе Григорий Емельяныч?

Она всхлипнула в последний раз и ответила:

– Я её проживала все эти годы, мы с тётей Катей с неё кормились. Пенсия её и камушки эти, по чуть-чуть отдавала все годы.

– То есть не осталось её у тебя? – спросил Няма чуть, как мне показалось, взволнованным голосом.

– Осталась, – промолвила Меркулова, – только пустая она теперь, без ничего, кружочек один пустой из золота, на чём держалась. Да он у меня при себе. – Она открыла женскую сумочку, покопалась внутри и вынула брошь, вернее, то, что осталось от неё, круглой формы основу из мутного золота старого вида.