Мать Греты была на их стороне. Элли была с ней нежна и ласкова. Она говорила, что фрау Ш. - ее вторая мама. Фрау Ш. тоже терпеть не могла мужа Греты; дочь была ее единственным достоянием, а он плохо с ним обращался. Она ревностно и чутко следила за тем, как дочь сражается с мужем, чувствовала себя отвергнутой, когда отвергали ее дочь. От негодования она по-матерински еще сильнее прижимала ее к себе. Нельзя сказать, что это было так уж неприятно; дочь, это единственное ее достояние, снова целиком принадлежала ей. Теперь в их полку прибыло — появилась Элли, подруга дочери. Ей выпала такая же судьба, как и Грете. Теперь они втроем отгородились от мужчин, скрепив свой союз взаимной нежностью. Все трое были заодно, как бы не разнились их чувства друг к другу. Вместе им было хорошо, теперь они чувствовали себя в три раза уверенней в этом противостоянии грубым мужьям.
Как-то Грета Бенде написала Элли: «Когда вчера в девятом часу я стояла у окна и ждала тебя, мать сказала мне: взгляни на эти три тюльпана. Вот как они крепко стоят вместе, так и мы втроем, ты, я и Элли, будем крепко держаться друг за друга и биться до тех пор, пока все вместе не одержим победу».
* * *
Такую игру они вели друг с другом. И вдруг Грету охватила какая-то сладостная лихорадка, причиной которой была Элли. Мало-помалу, далеко не сразу эта лихорадка передалась и самой Элли. Их тайные отношения, которые поначалу были просто заговором против мужей, зашли слишком далеко. Они еще скрывали друг от друга, и каждая скрывала от себя, что их связывало уже совсем другое. Там грубые мужья, там нужно защищаться от их звериных посягательств, а тут в промежутках и после всего этого — такая нежность, проникновенность, чуткость. Так мать кутает младенца. Элли резвилась, веселилась, была ласкова с Гретой. А страстная подруга успокаивала ее, сжимала ей руку, привлекала к себе. Что правда, то правда: еще никогда прежде нежность не казалась Элли такой манящей. Для Греты она была ласковым и озорным котенком. Теперь ее ловили и тискали, не спрашивая, хочет она этого или нет. Это ее неприятно удивило. Она искала себе оправдания, винила во всем грубияна мужа, из-за которого началась вся эта дружба с Гретой. Она сама не знала, почему так стыдится этих тайных отношений. К тому же, из-за этого она чувствовала себя еще слабее мужа. Поэтому иногда она начинала перечить Грете, а та не могла взять в толк, в чем тут дело. Но бывало и так, что от чувства вины и стыда за то, что она связалась с Гретой, она злилась на мужа, чтобы перебить этот стыд, иной раз по наитию, иной раз с каким-то смутным чувством: это все из-за него, если бы не он, до такого бы не дошло. И после каждого скандала она все отчаяннее кидалась к Грете: она хотела быть с ней и только с ней, она имела право с ней быть. Чувство к подруге исподволь зрело и, как полип, обрастало другими переживаниями.
Линк вкалывал, пытался помириться с женой, опять с ней скандалил, напивался. Сам этот порядок не менялся, только градус возрастал. Главное — он вернул жену домой, ее родители — за него, так что теперь она об него зубы обломает. В постели он обращался с ней по-прежнему: она терпела все это, но омерзения, отвращения и негодования даже не скрывала. Она хотела избавиться от этих чувств, которые он раскрыл в ее душе, хотела позабыть о скандалах и диких выходках, выпутаться из сетей ненависти.
Она так волновалась из-за мужа и подруги, что у нее голова шла кругом. Она бежала к подруге, чтобы успокоиться. О доме своем она и думать забыла. Когда муж поутру говорил ей, что нужно сделать по хозяйству, и давал ей разные мелкие поручения, она тут же все забывала от рассеянности, да и не хотела об этом думать. Ей приходилось записывать на память его просьбы. Он видел это и ему было приятно давать ей поручения, чтобы она думала о нем весь день, чтобы не рыпалась и сидела смирно. А потом вечером, вернувшись домой, он мог ей показать, где ее место. Ей было так страшно, когда он приходил, — чаще всего пьяный. Он впадал в бешенство, как безумец. Он уже не понимал, что перед ним его Элли. Он бесился просто потому, что чувствовал себя хозяином. То были остатки, обломки его страстной любви. Он крушил все, что попадалось ему под руку, хватал посуду, стол, плетеные стулья, белье, одежду. Она кричала: «Не надо со мной так строго! Я и так делаю все, что в моих силах. Как мне еще прикажешь это делать? Не надо мне все время долбить по мозгам! Ты же знаешь, что я этого не выношу!» Он: «Башкой надо думать!» Она: «Слушай, силой ты ничего не добьешься — лучше добром. Будешь дальше издеваться, я за себя не ручаюсь. Еще немного, и мое терпение лопнет».
Читать дальше