Ирен Немировски - Бал. Жар крови

Розина тряслась как в лихорадке. Без пятнадцати одиннадцать. В пустой гостиной часы издавали негромкие торопливые удары в аргентинском ритме, энергичном и четком. Им настойчиво вторили часы в столовой, а с другой стороны улицы, с фронтона церкви, раздавался медленный и торжественный бой, тем громче, чем дальше продвигались стрелки.

— Девять, десять, одиннадцать! — кричала госпожа Кампф в отчаянии, поднимая к небу руки, покрытые сверкающими бриллиантами. — Но что же это? Ну что же случилось, Господи Иисусе?

Альфред и Изабель вернулись. Все трое молча смотрели друг на друга.

Госпожа Кампф нервно произнесла:

— Это довольно странно, вам не кажется? Как бы что-нибудь не стряслось…

— О, моя дорогая, разве что землетрясение, — сказала Изабель, и в ее голосе слышались триумфальные нотки.

Но госпожа Кампф все еще не готова была признать поражение. Теребя жемчужное колье, она сказала охрипшим от тревоги голосом:

— Ах, это еще ничего не значит. Представьте себе, на днях я была у своей подруги, графини Бруннеллески, и первые гости начали прибывать без четверти двенадцать. Так что…

— Хозяйке это доставляет столько беспокойства, столько волнений, — сочувственно шептала Изабель.

— Ну что ж… Надо привыкать, не так ли?

И тут раздался звонок. Альфред и Розина бросились к дверям.

— Играйте, — крикнула Розина музыкантам.

Они тут же заиграли блюз. Но никто не появился. Розина не могла больше выносить неизвестность. Она позвала:

— Жорж, Жорж, кто-то звонил, вы разве не слышали?

— Это от Рея мороженое принесли.

Госпожа Кампф взорвалась:

— Уверяю вас, что-то случилось: несчастье, недопонимание, или была указана не та дата, не тот час! Десять минут двенадцатого, уже десять минут двенадцатого, — повторяла она в отчаянии.

— Ну, так теперь уже не долго ждать! — громко объявил Кампф.

Все трое снова уселись, но больше никто не говорил. Слышно было, как слуги хохочут на кухне.

— Скажи им, чтобы они замолчали, Альфред, — наконец попросила Розина дрожащим от бешенства голосом. — Иди же!

В половине двенадцатого появился пианист.

— Следует ли еще подождать, мадам?

— Нет, уходите, уходите! — вдруг завопила Розина. Казалось, что у нее начинается припадок. — Вам заплатят, и убирайтесь отсюда! Бала не будет, ничего не будет: это оскорбление, издевательство, заговор врагов, они хотят нас скомпрометировать, а меня — так просто загнать в могилу! Если кто-нибудь явится сейчас, я не хочу их видеть, слышите? — продолжала она со все большим негодованием. — Скажете, что меня нет, что в доме тяжелобольной или покойник — все, что хотите!

Мадемуазель Изабель усердствовала:

— Ну что вы, дорогая, еще есть надежда. Не переживайте так, вам станет плохо… Разумеется, я понимаю, что вы испытываете, бедняжка, но люди так бессердечны, увы!.. Альфред, вам следовало бы поговорить с ней, приласкать, утешить…

— Какая комедия! — побледнев, прошипел Кампф сквозь зубы. — Розина, замолчите вы наконец?!

— Послушайте, Альфред, не кричите же, наоборот, приласкайте ее…

— Неприлично так вести себя! — Он резко повернулся и набросился на музыкантов: — А вы что еще здесь делаете? Сколько вам причитается? И убирайтесь поскорее, ради всех святых…

Мадемуазель Изабель медленно собрала боа из перьев, лорнет, сумочку.

— Наверное, лучше мне уйти, Альфред. Разве что я могу быть вам чем-нибудь полезна, бедный мой…

Так как он не отвечал, она наклонилась и поцеловала в лоб неподвижную Розину, которая даже не плакала и сидела, уставившись сухими глазами в одну точку.

— Прощайте, дорогая. Поверьте, я в отчаянии, я так вам соболезную, — машинально шептала мадемуазель Изабель, как шепчут на похоронах. — Нет, нет, не провожайте меня, Альфред, я ухожу, удаляюсь, меня уже нет, плачьте вволю, моя дорогая, слезы приносят облегчение! — провозгласила она еще раз очень громко посреди пустой гостиной.

Альфред и Розина слышали, как, проходя через столовую, она говорила прислуге:

— Пожалуйста, не шумите. Мадам очень расстроена, ей так тяжело сейчас.

И наконец раздался рокот лифта и глухой щелчок отрывающейся и закрывающейся входной двери.

— Старая кляча, — пробормотал Кампф, — если, по крайней мере…

Он не успел договорить. Внезапно Розина вскинулась, по ее лицу ручьем текли слезы. С криком она грозила ему кулаком:

— Это ты, придурок, во всем виноват, все из-за твоего дурацкого тщеславия, твоей верблюжьей спеси, это твоя вина!.. Месье желает давать балы! Устраивать приемы! Нет, можно умереть со смеху! В самом деле, как будто ты думаешь, что люди не знают, кто ты такой и откуда ты взялся! Нувориш! Они вдоволь над тобой поиздевались, твои дружки, воры и вымогатели!