Джулз Денби - История Билли Морган

Он посмотрел на меня, глаза – как у побитой собаки, которая не понимает, за какое преступление ее побили.

– Я люблю тебя, Билли.

– Натти…

– Я люблю тебя. Я люблю тебя; я так делаю для мамы; я это делаю, когда она расстроена. Я всегда так делал. Еще когда был маленьким. Это хорошо. Это приятно делать. Мы возлюбленные. Она так говорила. Мы возлюбленные. Мы тоже можем стать возлюбленными, Билли, я люблю тебя, я не хочу тебя потерять, я хотел сделать тебе приятное…

Волосы у меня встали дыбом, кожа покрылась мурашками, я судорожно выдохнула, желудок сжался. О, Господи Всемогущий на небесах, нет. Только не это, только не это. Но я знала, что он не лжет; за годы жизни во лжи я научилась узнавать правду, когда ее слышала, и было слишком поздно затыкать уши от этого всепроникающего голоса.

– Боже, Натти, что она с тобой сделала? Что она сделала? – Голос дрожал, слабый, жалобный.

Он посмотрел на меня, опершись коленями на край постели, прижав руки к животу, словно пытаясь удержать свои внутренности. Меня трясло, по-настоящему трясло, меня колотила неудержимая дрожь. Мне хотелось писать, убежать в ванну и содрать с себя кожу, но я не могла двинуться с кровати. Передо мной ребенок, которого я любила, мальчик, которого я считала своим сыном, медленно распадался на части, слова лились с его губ бессвязным потоком, точно прорвался нарыв.

– …похож на отца, вылитый отец… я видел, что этот парень сделал с ней, она мне показала, она вся была в черно-синих синяках; мне было всего девять, она показала мне и заплакала, а потом сказала, иди сюда, поцелуй свою бедную мамочку, я поцеловал и… Она сказала, что мы теперь настоящие возлюбленные, ты любишь меня, правда, правда, ты никогда не покинешь меня, мы всегда будем вместе, как настоящие… я не трахал ее, пока мне не исполнилось двенадцать, а потом мы делали это, не всегда, иногда… я это делал… она говорила, это мне полезно, помогает расслабиться… как будто во мне было два человека, у меня в голове жило два человека, и, когда я подрос, я понял, что это неправильно, но это не было неправильно, когда мы были вместе, это было как надо, нам было хорошо, но я знал, что это грязно… я знал, что это неправильно, и от этого раскалывалась голова, я сходил с ума, я злился, но я никому не мог рассказать, понимаешь, меня заберут, отправят в интернат, где держат нехороших мальчиков, и мамочку заберут, и мы больше не будем возлюбленными… я рассказал этой суке Шармейн, когда все это случилось, мы закинулись и я рассказал, а она сказала, что я грязный извращенец, а мамочка – поганая блядь-педофилка, я бил ее, пока она не заткнулась, но мне пришлось бежать, потому что я никак не мог остановиться, все бил и бил, но вместо ее лица я видел мамочкино лицо, и все было неправильно… Теперь ты тоже меня ненавидишь, да? Ты думаешь, я грязный, я понимаю, понимаю, да, ты ненавидишь, ненавидишь меня… Оооо, боже, о, боже, боже, боже, Билли, боже, я умру, я умру…

– Натти, Натти, нет, Натти…

Но он убежал. Не то спрыгнув, не то упав с кровати, он бросился бежать, гром гремел, сотрясая стены, точно огромная волна, молния осветила его, когда он выбегал из комнаты, вниз по лестнице, я бросилась за ним, выкрикивая его имя, он выбежал через заднюю дверь, перепрыгнул кладбищенскую стену и исчез. Исчез. Мой мальчик ушел, и ночь сомкнулась надо мною стеной дождя.

Мне не хотелось ехать в магазин, но после многочасовых поисков на кладбище и в деревне я подумала, что он может прийти туда; скорее всего, нет, но все прочие варианты я уже перебрала. К тому же я не могла оставаться дома, мне необходимо было хоть ненадолго выйти. Я снова приняла душ, я терла тело, пока не покраснела кожа, перестелила постель и выбросила свою джеллабу в мусорное ведро, но все равно не чувствовала себя чистой. Я подумала, смогу ли я когда-нибудь почувствовать себя чистой, да и чувствовала ли когда-нибудь? Слои застарелой, разлагающейся грязи лежали на душе, грязные наносы лжи и жестокости.

Мартышка проснулся от шума, но я смогла взять себя в руки и успокоиться, объяснить ему, что у Натти опять приключился срыв и он убежал, такое случалось и прежде. Мартышка встревожился, но он к этому привык, так что уселся ждать, когда Натти вернется. Полагаю, я могла бы сказать ему правду. Формально он был взрослым человеком, но к чему его пугать, он и так натерпелся. Нет, я не была настолько сукой. Когда я выходила из дома, Мартышка снова поставил «Книгу джунглей». Он лежал на диване, завернувшись в одеяло, которым укрывался Натти, утешаясь его запахом. Но ничто не могло утешить меня, я ехала в город как зомби. На самом деле, как живой мертвец, онемевший и холодный, несмотря на теплый после грозы день.