Владимир Маканин - Испуг

– Какой, Иваныч, фильмишка… Света нет! – Я ставлю на стол (рядом со свечой) полбутылки портвейна.

– А вдруг к субботе и свет дадут.

– Вряд ли!

Тьма совсем сгустилась, когда я иду его проводить. Ну и ночь. Ну и мрак! Это какой-то гигантский черный квадрат. Ни зги… Мы с Петром Иванычем чуть что хватаемся друг за друга. Боимся потерять самих себя. Боимся потерять дорогу. Поселок спит. Или, прикрыв глаза, чутко полудремлет… сторожит…

Петр Иваныч долго-долго ощупывает калитку, прежде чем признает ее своей… Она?.. Она, родная. Она!

– Пока.

– Пока.

Возвращаюсь один. Ни свечки в окнах не теплится. (Еще не все запаслись.) И ни звезды на небе. И ни знакомого лая. (Хотя бы звуковой ориентир.) Но бобики и жучки молчат. Тоже ведь и собаки лают и живут на рефлексах – привыкшие к свету в окнах! И вполне приспособившиеся к каким-никаким, битым поселковским фонарям.

А в кромешной тьме наши псы как-то уж очень поджали хвосты. Ни взвизга! Неужели напуганы?.. Правда, есть разговоры, что малаховские – ворье опытное, они, мол, не травят собак, а просто-напросто подбрасывают им печенку, нашпигованную парой таблеток снотворного. И собачонки дрыхнут! Так что и здесь всё стало навыворот: собаки молчат ночью, а лают днем… И как оскорбленно лают! Протестуют! Верните нам наш образ жизни.

Но по левую руку все-таки различимы ивы. Плакучие ветви… Свесились прямо в мокрый речной запах. (Самой воды я уже не видел. Но она, конечно, рядом. Потому что только хорошо напоенные деревья млеют так при появившемся лунном свете.) Ага! Вот и луна…

Иду тихо-тихо. Меня наполняет восторг. Со мной оно , чудо моей старой жизни. Руки я невольно держу, словно бы прижимая нечто к груди. Я сейчас несу на руках эту долгую-долгую (по времени) штуковину, мою жизнь. Как младенца… Я несу свою счастливую стариковскую судьбу. Ни о чем не жалея.

А уже ожило и постукивает насторожившееся сердце. В Лидусином окне свечка. (Вернулась из Москвы. Наконец-то!) Свечка уже в спальне… Ага! Ага! Погасла. Давай, старик, побыстрее… Наша Лидуся, помнится, засыпает стремительно. (Тем более, если устала с дороги.) Прохожу калитку… Ступеньки… Поворот из большой комнаты в спальню.

И тишина.

Старикашка счастлив. Старикашка млеет. И шмыгает носом. (Я вижу себя со стороны – смешным млеющим старикашкой, забравшимся наконец в знакомое тепло знакомой постели.) Это одно из приятных, изысканных чувств: видеть себя… не принимать себя слишком всерьез.

Тепло спящей женщины пьянит. Если сразу с прохлады… Если нежно и если не торопиться руками…

Однако же, что именно этот старикан, попав в постель, первым делом надумал. Еще и не шепнув ей: «Привет…» Еще и не чмокнув подружку.

А вот что: этот озябший придурок сладостно трет ступней о ступню. Долго трет. Он еще и кряхтит, дергается. Чтобы согреться… Застывшие от росной травы, его старые ноги ноют и ноют. (И никакие ботинки уже не греют!) Так что старикан пылко трет ногу о ногу. Трется пальцами ног еще и о простыню… Об одеяло.

Лидуся – молодая женщина, и ей его самосогревание не нравится. Она не понимает, зачем кряхтеть. Лидуся находит, что он должен был бы начать с легкой ласки, с чмока в щеку, с доброго словца… скотина… да и прохладен, как лягушка!.. Осердившись, она его отталкивает.

Старикашка ничуть не в обиде. Он ведь уже греется. Он как бы уже пришел и уже на пороге родного дома. (А с родней здороваться не обязательно.) Он ведь уже на том самом пороге, на златом крыльце! За которым (он по опыту знает) будет по-настоящему тепло, будет жарко.

Но Лидуся лежит, подчеркнуто отодвинувшись. Конечно, надо бы зажечь свечу (давненько со стариком не виделись) и поболтать с ним… Однако нет и нет! Она со сладкого сна, а он как ляга холодный. Где, в конце концов, его ласка?..

То-то. Притих!

Намерзшийся старик и правда притих. Старикашка угрелся. Теперь ему и женщина не так уж в охотку. Конечно, он ее хочет… хочет… хочет… сто раз хочет, но ведь и спать он хочет… Ах, это тепло! Аура добротных одеял! Старикан разомлел… Хоть бы свечу зажгла! А то ведь он заснет. Вдруг и заснет, вычеркнув разом из сознания и саму ночь, и Лидусю?

А пусть!.. Нет так нет. Мысли у него спутываются… Совсем рядом с ним дышит большая ее грудь, ее гордость. Грудь манит. Но еще сильнее манит некая теплая волна сна – как бы морская, мощная – подхватывает млеющего в неге старика – и вдаль… Вдаль! Еще дальше… Ах, как качает теплая-теплая волна.

Уже в полузабытьи счастливый старикан слышит голос молодой женщины. Он напрягается… Чего ей?