Ирен Немировски - Французская сюита

— А для чего? Если сын…

Она взглянула на Мориса, муж слабо улыбнулся в ответ и громко поздоровался с консьержкой:

— Добрый день, мадам Ноннэн.

Консьержка была уже старенькой, наполовину глухой. Мишо как могли сократили ее рассказы о всеобщем бегстве — старушка наслушалась их во множестве, добравшись со своей дочкой — она была у нее прачкой — до заставы Итали. У заставы она рассорилась со своим зятем и вернулась домой.

— Они не знают, что со мной сталось, думают, наверное, что я умерла, — говорила она и вздыхала с удовлетворением. — Надеются моими сбережениями воспользоваться. Нет, не потому, что она у меня плохая, — прибавила она, говоря о дочке, — а потому, что жизнь свою живет.

Мишо объяснили ей, что устали, и стали подниматься к себе. Лифт не работал.

— Последняя капля, — простонала Жанна, смеясь нервным смехом.

Муж поднимался медленно, ступенька за ступенькой, а Жанна вдруг обрела второе дыхание и по-молодому заспешила наверх. Господи! Подумать только, она еще сердилась, что лестница темная, что в квартире нет стенных шкафов, нет ванной (им приходилось мыться в тазах на кухне), что батареи отказывали как раз в самые холода! Ей опять вернули ее маленький теплый огороженный четырьмя стенами мирок, наполненный такими нежными, такими любовными воспоминаниями. Она перегнулась через перила и увидела далеко внизу Мориса. Она была одна. Наклонилась и прижалась губами к деревянной двери, потом взяла ключ и отперла замок. Ее квартира, ее убежище. Вот комната Жана-Мари, вот кухня, вот гостиная и канапе — вернувшись из банка, она клала на него усталые ноги.

Вспомнила о банке и вздрогнула. Всю эту неделю она не вспоминала о нем. Когда Морис вошел в квартиру, он увидел озабоченное лицо жены — радость возвращения испарилась.

— Что-то случилось? — спросил он. — Жан-Мари?

После минутного колебания она ответила:

— Нет, банк.

— Господи! Да мы, добираясь до Тура, сделали все, что было в человеческих силах, и даже больше. Упрекнуть нас не в чем!

— Нас ни в чем и не упрекнут, если захотят, чтобы мы продолжали там работать. Но меня взяли только с начала войны на временную работу, а ты, бедный мой дружок, никогда не ладил с начальством, так что, если от нас захотят избавиться, лучше повода не придумаешь.

— Я уже думал об этом.

Как всегда, когда Морис ей не противоречил, а, наоборот, поддерживал, Жанна очень быстро приходила к другому мнению, противоположному.

— Но я не думаю, что они последние подлецы…

— Они последние подлецы, — отозвался Морис ласково, — разве ты не знаешь? Мыс тобой достаточно понервничали. Но теперь мы дома, мы с тобой вдвоем. Не будем ни о чем другом думать…

Они не говорили больше о Жане-Мари, его имя вызывало у них на глазах слезы, а плакать им не хотелось. Несмотря ни на что, в них таилась жаркая жажда счастья; они крепко любили друг друга, и любовь научила их жить настоящим днем, легко забывая о будущем.

Есть им не хотелось. Они открыли банку варенья, достали печенье, и Жанна любовно приготовила кофе — у них оставалось еще с полпакетика настоящего мокко, хранимого для особо торжественных случаев.

— Будет ли у нас другой, еще более торжественный? — сказал Морис.

— Надеюсь, что именно такого больше не будет, — ответила жена. — Но вместе с тем не будем забывать, что если война продлится, то мы не скоро найдем кофе такого качества.

— В твоих руках оно обрело соблазнительность греха, — улыбнулся Морис, вдыхая аромат, идущий от кофейника.

Слегка перекусив, они уселись перед открытым окном. У каждого на коленях лежала книга. Но не читал ни тот, ни другой. Они дремали, прижавшись друг к другу, переплетя руки.

Несколько дней они прожили в том же безмятежном спокойствии. Почта не работала, и они знали, что ни хороших, ни дурных новостей им ни откуда не получить. Оставалось только ждать.

В начале июля граф де Фюрьер вернулся в Париж. Как говорили о нем после перемирия 1919 года, он проделал великолепную кампанию: несколько месяцев героически выстаивал под огнем, потом женился на очень богатой девушке. И естественно, больше не горел желанием быть убитым. Однако великолепными связями жены он не воспользовался. Навстречу опасности он не рвался, но и не избегал ее. Войну он закончил без единого ранения, довольный собой и своим мужеством под огнем, не обманутый верой в себя и свою звезду. В тридцать девятом он был одним из первых в парижском свете, его жена была урожденной Заломон-Вормс, его сестра вышла замуж за маркиза Мэгля; его приняли в Жокей-клуб, он славился своими обедами и охотами, стал отцом двух прелестных дочерей, старшая из которых только что обручилась. Денег у него стало гораздо меньше, чем было в 1920 году, зато он гораздо лучше умел без них обходиться и знал, где достать их в случае необходимости. Он согласился принять пост директора в банке Корбена.