Ирен Немировски - Французская сюита

— Я обойдусь без сторожей, без управляющего, я обращусь прямо к немцам. Их и вы боитесь и не посмеете это отрицать. Даже такой дуболом, как вы, при виде зеленого немецкого мундира предпочитает улизнуть потихоньку!

— Скажете тоже! Я бошей видел прямо перед собой и в Бельгии, и на Соме. Ваш муженек им в подметки не годится! Кстати, где он воевал? В канцелярии, где морочил людям головы?

— Мерзкий грубиян!

— С сентября и до того дня, когда заявились к нам немцы, он сидел в Шалон-сюр-Сон, а потом сбежал оттуда, вот и вся его война.

— Вы… Вы отвратительны! Убирайтесь или я закричу! Немедленно вон или я позову на помощь!

— Вот, вот, позовите на помощь бошей! Вы ведь очень довольны, что они к нам сюда пришли. Они тут для нас полиция, они охраняют ваше добро. Так молите Господа Бога, чтобы они оставались тут как можно дольше, потому как в день, когда они уйдут…

Он не договорил, вырвал из рук виконтессы вещественное доказательство — свои сабо, обулся, перескочил через стену и исчез. И почти сразу же мадам де Монмор услышала чеканный шаг приближающихся немцев.

«О, как я хочу, чтобы они его поймали! Поймали и немедленно расстреляли! — твердила виконтесса, пока бегом бежала в замок. — Ну и тип! Какой мерзавец! До чего же подлы все эти крестьяне! Это и есть большевизм, это он и есть! Господи! Что же сталось с нашим народом! Во времена моего папочки, если в лесу ловили браконьера, он плакал и просил прощенья. Само собой разумеется, его прощали. Папа, сама доброта, грозил, конечно, и гневался, но потом приказывал, чтобы на кухне бедняге поднесли стаканчик вина… Сколько раз я видела подобные сцены в детстве. Но крестьяне тогда были бедными. С той поры как у них появились деньги, в них пробудились самые низкие и дурные инстинкты. «Замок ломится, он набит добром от чердака до погреба», — повторила она с яростью. — А что у него самого-то в доме делается? Они же богаче нас! И что им от нас надо? Их гложет зависть, низкое недостойное чувство! А Бенуа Лабари просто опасен. Он похвалялся, что будет осенью охотиться у нас в парке. Так, значит, он не сдал ружье? А ведь он способен на все. И что будет, если он совершит злодейство? Возьмет и убьет немца? За его преступления придется отвечать всем мирным жителям, и в первую очередь мэру. Причиной всех наших бед люди вроде этого Лабари. Наш долг сообщить о нем в комендатуру. Я объясню, Амори поймет меня и согласится… А если понадобится, я и сама схожу к коменданту. Подумать только, вопреки приказу он смеет ходить ночью по лесам, дома у него огнестрельное оружие, его песенка спета!»

Виконтесса бегом прибежала в спальню, разбудила мужа и рассказала все, что произошло с ней в парке.

— Вот что у нас творится! — патетически завершила она свой рассказ. — Приходят ко мне прямо в дом, оскорбляют меня, обирают и грабят! Я бы этим пренебрегла. Что мне оскорбления жалкого крестьянина! Но уверяю вас, Лабари — человек опасный. Он готов на все. Я не сомневаюсь, что, если бы мне недостало ума молчать и я позвала бы на помощь немецкий патруль, который как раз проходил по дороге, он бы набросился на немцев с кулаками или даже… — Она вскрикнула и побледнела. — Да, у него в руке был нож. Я видела, как поблескивало лезвие ножа. Уверяю вас, я не ошибаюсь! Представьте себе, что было бы дальше? Убийство немца ночью в нашем парке. Попробуйте потом доказать, что мы тут ни при чем. Амори! Ваш долг совершенно очевиден. Нужно действовать, и немедленно. В руках у Лабари оружие, недаром он хвастался, что будет охотиться у нас в парке всю зиму. Оружие! А немцы только и твердят, что такого они никому не спустят. А если он все-таки не сдал ружье, то, значит, задумал что-то опасное. Без сомнения, покушение! Вы только себе представьте, что вас ждет!

— Наверняка перочинный ножик, — попробовал возразить Амори, но жена не слушала его и продолжала:

— Вспомните, когда в соседнем городе убили немца, то арестовали и посадили в тюрьму самых видных людей в качестве заложников. В первую очередь мэра. Их держали до тех пор, пока не отыскался виновник. В маленькой деревеньке, всего в одиннадцати километрах от нас, мальчишка шестнадцати лет, напившись, ударил немецкого часового, который хотел арестовать его за нарушение комендантского часа. И что? Парня расстреляли. Следуй он правилам, ничего дурного бы с ним не случилось. Но дело этим не кончилось. Немцы сочли, что мэр отвечает за своих подчиненных, и тот с большим трудом избежал расстрела.

— Я начинаю думать, — сказал Амори, дрожащими руками нащупывая свою одежду (было уже около восьми часов), — я начинаю думать, что совершенно напрасно согласился на пост мэра.