Лена Элтанг - Каменные клены

Жаль, что я давно не рисую, у меня вполне мог бы остаться портрет Хугина и Мунина — углем или тушью, хотя они достойны большего. На охотничьем гобелене таких собак вышивали бы серебряной нитью, как единорогов в замке Шенонсо. Еще у меня мог бы остаться портрет отца, его можно было бы повесить в спальне вместо фотографии Младшей, которую некто Брана вернул без рамки и сильно помятой.

Мамин портрет у меня есть — старая акварель, где волосы нарисованы жженой сиеной, а глаза — зеленым и синим кобальтом, но я помню, что рисунок ей не нравился, и не вынимаю его из картонной папки. Мама приходит в «Клены» время от времени, чтобы почитать мой травник, и это будет ее раздражать.

С тех пор, как Прю сказала, что Луэллин собирается в Ирландию — вернее, то и дело пытается туда уехать, — я все время вспоминаю мамины слова про кого-то, кто явится с ирландской стороны и все в нашей жизни изменит.

— Никто нынче не приехал на пароме? — внезапно спрашивала она за ужином, и мы с папой вздрагивали — это всегда означало, что начинаются трудные времена.

Дейдра, в отличие от меня, всегда знала, что ответить.

— Не сегодня, миссис Сонли, — говорила она, например, — сегодня ветер неправильный, таким ветром красную муху семь лет носило по Ирландии, пока она не изнемогла совсем.

Мама всегда улыбалась, когда слышала такое, а я злилась на Дейдру — вечно она приплетает свои сказки, что в доме ни случись, на все у нее есть таинственная причина.

А теперь я и сама такая: распутывая терновые ветки, вижу колючие волосы Кухулина, ударившись о чердачную балку, вспоминаю китайского духа воды, сломавшего небесный столб, и даже думаю о Гвиддно, плачущем по своим землям, когда слышу болезненный крик цапли.

Мифы забрались под мою кожу и поселились в моих альвеолах — наверное, я слишком много читаю и принимаю все слишком близко к сердцу.

Зато многословная Дейдра была бы мною довольна, это я точно знаю.

Так же, как Птах был доволен, когда замыслил в сердце своем все вещи и все божьи слова.

… я старше тебя на шестнадцать лет, я был учителем твоей сестры и мог бы стать твоим мужем.

И я знаю, что ты отказалась от меня не потому, что мы спали валетом в том коттедже в Сноудонии — и я это безропотно снес, и не потому, что я собирался жить в Монмут-Хаус, а тебе не нравятся окрестные болота, а потому, что стыд разъедал твое сердце, а вина сковала твой язык, такой опасный и быстрый в другие времена.

Ох, прости мне эту драматичную манеру изъясняться — я знаю, что ты с трудом это терпишь, хотя сама не без греха, я-то помню школьные сочинения, которые ты писала наспех за свою бестолковую сестру. Сестру, которую я помню довольно смутно, разве что совсем маленькой и пухлой, как родосский кувшинчик.

В школе меня всегда смешили ее волосы, похожие на стружку, вылезающую из карандашной точилки. Желтая стружка ее головы мелькала где-то в задних рядах, и я старался не трогать Младшую лишний раз, чтобы не вздрагивать от ее снисходительной понимающей усмешки.

Мне казалось, она знает, что я неудачлив в любви и что ты не подпускаешь меня к себе, хотя приняла мое кольцо. Она знала, что я смешон.

Ей дали нежное дворцовое имя, принадлежавшее королеве Виктории, но звать ее Дриной у меня язык не поворачивался — она была Младшей, только и всего, всегда была просто Младшей.

Ладно, ты творила Бог знает что у себя в доме и не смогла рассказать мне об этом, тебе проще было остаться одной. Но в твою защиту я мог бы привести по меньшей мере два аргумента, послушай же: ты слишком рано осталась без матери, а отец был тебе плохой защитой, это раз. Красивой девушке не место в гостинице, даже если она ее хозяйка. Это два.

Ты написала мне, что я испугаюсь, если узнаю некоторые вещи . Тебе все же стоило попробовать.

Я боюсь не тебя, а за тебя, что бы там ни происходило в твоей постели, в твоем доме и в твоем саду. Более того, я полагаю, что все это меньше , чем ты.

Помнишь, я рассказывал тебе о последнем дне Гейне? Когда он лежал в смертных простынях, ослабев от морфина, его стали просить примириться с Богом.

Он усмехнулся синими губами и сказал; Dieu mе pardonnera. С'est son metier.

Бог меня простит, это его ремесло.

когда я проснулся — а спал я крепко, будто наглотавшись ведьминого дыма, в доме никого не было, на столе в кухне стоял латунный кофейник, накрытый полотенцем, рядом с тарелкой лежала записка буду в полдень, если надумаете уехать — оставьте ключ под крыльцом, с вас пятьдесят фунтов