Лена Элтанг - Каменные клены

или вот еще: приходи давай, говорят они, посидим, а там у них бассейн с малиновой патокой, а над ней плодовых мушек туча, так и лезут в глаза, в ноздри так и лезут, или вот еще — по дружбе, говорят они, оказывая эту свою услугу, дело малое и слабое, щурятся со значением, для чего же тогда друзья, говорят они, обвивая тебя, точно змея кадуцей епископский, обращайся и впредь, и стучат тебя по плечу, и уходят озабоченно, а ты озираешься в кафе, заказываешь еще теплого мерзкого аньехо, перебираешь монеты на мокрой столешнице и думаешь о клеобисе и битене, [84] Клеобис и Битен — братья, прославившиеся своей силой. Однажды они впряглись в колесницу своей матери и повезли её в храм Юноны в Аргосе, где их мать была жрицей. Расстояние было слишком велико, и, прибыв в храм, они слегли бездыханными. Их мать молилась богине о даровании её сыновьям «высшего блага, доступного людям», и «юноши заснули в самом святилище, и уже больше не вставали» (Геродот, 1:31). как они в колесницу впрягались, чтобы маму в славный аргос на праздник отвезти, так и умерли на каменистой дороге — сыновья потому что, а не друзья какие-нибудь, не уж, не жбан, не руж, не дрожь

еще раз перечитал сашино письмо, хладнокровное, будто книги сивиллы — не зря коллегия римских жрецов держала их под замком, у меня даже руки жжет, будто я плел крапивную кольчугу

уезжай, эдна александрина, если еще не уехала — тебе дали хороший совет, уезжай

мы с тобой похожи, в один июльский день ты тоже захотела поменять имя и поменяла его, только ты хотела походить на сестру, будто Клитемнестра, а я хотел спрятаться, будто немесида — но велика ли разница? и та была изрядная бестолочь, и другая

я помню раскрашенные молниями и львиными мордами карусели брайтона, пэлис пир с кремовыми башенками, крупную обкатанную гальку пляжа — где ты там бродишь, эдна, то есть, александрина, волоча за руку разодетую в младенческое кружево дочь, да и чья это дочь? у тебя, наверное, крепкая спортивная походка, эдна — не то что у меня, мать вечно пеняла мне на сутулость, а отец говорил, что я похож на garan , то есть на цаплю, вероятно, на ту самую, в которую превратился король гвиддно, когда море залило его земли

имя и походка, это все, что остается в памяти, люди годами мучаются, чтобы стать похожими на свои имена, вот саше сонли повезло — она похожа на сашу сонли, как никто другой, в ней есть и шум , и сон , и сомнение , и лиса

имя — это чертовски важно, лу

может быть, поменяв свое имя с костяники на бузину, ты не только спрятался, но и вовсе исчез?

В детстве я очень любила разглядывать мамин альбом с глиняными музейными штуками, там среди скучных скифосов и амфор была одна розовая — кажется, микенская — чашка с зазубреным краем, по ней шли черношеломные лучники с вывернутыми в профиль лицами, за ними ехала колесница без коней.

Я вглядывалась в них, поднося книгу близко к лицу, пытаясь разгадать их настоящие цвета, услышать звуки — вот бьются пыльные ступицы, вот трутся один о другой сыромятные ремешки сандалий, дорога дымится горячей глиной, и все никак не кончается, завиваясь петлей между Коринфом и Аргосом.

Я показала картинку Сомми и Воробышку Прю, но они не увидели глиняного дыма и стали смотреть на картинку с полуголой Афродитой.

Я не удивилась. Им многое было не видно и не слышно: как междометие каштана усмехается треснувшим ртом из травы, как тысячелистник тычется в колени мокрым щенячьим носом, как клейкий пух из ангельских перин засыпает берег, как мокрые пенсы смеются на забрызганном оранжадом прилавке, как осыпаются петитом крылья газет, оставшихся в городе зимовать.

От этого я любила их не меньше, Сомми и Прю. Я держала их в той части своего сердца, где непохожесть на меня была достоинством, а умение свистеть в стручок и складывать костер из мокрого плавника было лучшим из всех умений.

Еще я любила Сондерса Брана. Сондерс был самым ярким мальчиком в школе миссис Мол, волосы у него были белые, будто отбеленная шерсть, а ресницы — черные, словно щепотка чернокрылых мотыльков, единственным изъяном был слабоватый рот, но этого мы тогда не понимали.

Когда он пришел учиться, я была пятиклассницей и принялась было ему покровительствовать, но вскоре заметила, что охотниц до этого немало и в шестом, и в четвертом. Девочки быстро выяснили, что маленький Брана — любитель леденцовой ваты, и встречали его на школьном крыльце с пакетиками, купленными в бакалейной лавке на углу.