Лена Элтанг - Каменные клены

Взгляни и рассуди: вот блошка

Куснула, крови выпила немножко,

Сперва — моей, потом — твоей,

И наша кровь перемешалась в ней. [104] Взгляни и рассуди: вот блошка… — Джон Донн «Песни и сонеты», 1635 (Пер. Г. М. Кружкова).

Сондерс задрал голову и приложил ладони к носу.

— Извини, Аликс, ты здесь ни при чем, — послышалось из-под ладоней, — это у меня теперь бывает. Просто давно не случалось, так что я почти забыл. Принеси салфетку из бара, если не трудно.

Я утерла рот ладонью, открыла тугую разбухшую дверь и пошла по влажным от пивной пены еловым иглам к бару, где суетился Патрик в рождественском колпаке.

— Эй, у тебя все хорошо? — окликнула меня Прю, шедшая навстречу с двумя новыми кружками. — Ты знаешь, что испачкала платье? Там что, уже дерутся?

— Я переступила через кровь, — сказала я, подойдя вместе с ней к столику, где скучающий Сомми что-то рисовал на салфетке. — Слышишь, я переступила через кровь на пороге, это случайно вышло.

Я переступила через кровь бессовестного глухого Сондерса Брана. Теперь мне придется выйти за него замуж.

Тетя Джейн, все так плохо, дальше некуда.

Он снова уехал в этот никчемный городишко и на этот раз не оставил мне ключей.

Наверное, его зяблики ему надоели, и азалия тоже.

Со мной происходит что-то незнакомое, тетя Джейн, вчера я просидела битых три часа в неудобном шезлонге в Гайд-парке — за это берут три фунта, между прочим! — глядя на канадских гусей, которые подплывали к самому берегу и в сумерках казались тихими и серебристыми, хотя я знаю, что они грязного сизого цвета и противно гогочут.

Рядом, на аллее, стояла бесплатная скамейка, но там все время менялись люди, а мне хотелось побыть одной, к тому же у меня была пачка крекеров, а ты знаешь, как я не люблю есть на людях. В конце концов на скамейке расположилось африканское семейство с колясками, картонными пакетами и термосами, и мне пришлось уйти. Сегодня пойду в Кенсингтон-Гарденз, посмотрю на белок.

И вот еще что: я прочитала про Бедренный камень, который упоминал однажды Луэллин, это оказался всего лишь булыжник, который возвращался на свое место, куда бы его ни бросили. А Бедренным его прозвали за то, что, будучи привязанным к бедру одного крестьянина, он сделал так, что бедро умерло, а камень вернулся на место.

Тетя Джейн, ну что это за ерунда — бедро умерло! Чем у него забита голова?

Чем может быть забита голова у человека, который завел парочку зябликов и купил им антикварную клетку с бронзовыми поилками и качелями из медной проволоки?

Это еще ничего. Когда я видела его в последний раз, он показал мне елизаветинскую трехпенсовую монету и сказал, что за нее можно было проплыть на лодке от Уайтхолла аж до Лондонского моста. А вот от нашего Ламбета до Вестминстера ходил паром, и всадник с лошадью стоил два пенса. Представляете, сказал он, целый всадник с лошадью! А теперь даже с билетом за двенадцать фунтов не всегда удается уехать куда надо.

Ума не приложу, к чему он все это рассказывал.

Целую, Т.

Есть трава меншерафа, а угожа та трава живет, кто из ума выпивоетса, ино давать тое травы ему топить с вином и давать пить, ино будет скоро по-старому опять в уме.

Служанка Дейдра из Абертридура — тогда у них была еще служанка, ужасная растеряха, зато красавица — рассказывала про угольные отвалы, окружавшие шахтерские поселки наподобие крепостных стен, липкую угольную пыль, привычную, как вкус горелого хлеба, надшахтный копер с гигантским колесом, похожим на колесо обозрения в кардиффском парке аттракционов, плавильные печи, рассыпающие праздничные искры, ущелья, похожие на край света, где туман заползает в рот и лошади окунают копыта в пустоту.

Самым любимым рассказом Дейдры, от которого у Саши вся спина покрывалась мурашками, была история ллануитинской общины — поселка, сто двадцать лет назад ушедшего под воду целиком.

Все сорок домов и церковь святого Иоанна Иерусалимского! Их проглотило проклятое водохранилище, говорила Дейдра, округляя пронзительно-голубые глаза, и Саше представлялось чудовище такого же голубого цвета, все в струящейся голубой чешуе, разевающее пасть с голубыми зубами мертвенного прозрачного оттенка.

Такие зубы бывали у самой Саши, когда она возвращалась из вествудского леса с полной корзиной терновых ягод для цыганского сиропа , ягоды густо пачкали лицо и рот, а на дне корзины пускали густой голубоватый сок, оставляющий несмываемые пятна.