Джозеф Хеллер - Вообрази себе картину

«Аристотель» был заказан Рембрандту в 1653 году и завершен в 1654-м, литературная же его продукция за 1653 год состоит в основном из подписей под документами о займе денег и взыскании долгов.

Между январем и мартом 1653-го он подписал долговую расписку на 4180 гульденов, занятых у очень важного официального лица Корнелиуса Витсена, со временем получившего все свои деньги обратно, беспроцентную долговую расписку на 1000 гульденов, занятых у Яна Сикса, получившего назад лишь часть своих денег, продав эту расписку со скидкой, и расписку на 4200 гульденов, занятых под пять процентов у знакомого, Исаака ван Хеертсбека, никаких своих денег назад не получившего.

Дважды за этот год он подписывал и поручения о взыскании долгов, а также расписался на картине «Аристотель, размышляющий над бюстом Гомера». Рембрандт — первый известный нам голландский художник, который подписывал свои работы одним только именем.

В июне следующего года, как раз когда «Аристотеля» упаковывали для переезда в Сицилию, Хендрикье Стоффелс, беременная на пятом месяце, получила вызов в консисторию кальвинистской церкви Амстердама, где ей предстояло защитить себя от обвинений в блудодейном сожительстве с живописцем Рембрандтом.

Рембрандт тоже получил вызов. Он его выбросил.

Он не принадлежал ни к этой церкви, ни к какой-либо другой.

Хендрикье принадлежала.

— И ты позволишь мне пойти туда одной? — спросила она при забиваемом в клеть Аристотеле в качестве свидетеля.

— А я им, похоже, не очень и нужен, — ответил Рембрандт. Они же ничего не пишут о его блудодейном сожительстве с нею, заметил он. — Да и сделать тебе они ничего не смогут.

Разве что от церкви отлучат.

В церковных записях значится, что она «запятнала себя прелюбодейством с Рембрандтом», что ей было предписано покаяние и что ее отлучили от причащения Господу.

Через три месяца она родила дочь, Корнелию.

В общем и целом Аристотель так и не поколебался в своем отрицательном отношении к Рембрандту как к человеку, преклоняясь перед Рембрандтом-художником, сохраняя как сокровище свои золотые украшения и изумляясь Рембрандтову мастерству в использовании наслоений красок и лаков и волшебному разнообразию присущих его кисти оттенков красного, коричневого и черного в приглушенной цветовой палитре, в которой ему не было равных.

Посетители музея Метрополитен, приезжающие из дальней дали, чтобы полюбоваться Аристотелем, размышляющим над бюстом Гомера, и поныне продолжают шептать ему похвалы. Тем не менее Аристотель впадает во все более мрачную подавленность, ибо замечает, что они уже не сбегаются к нему толпами, столь же многочисленными и восторженными, как поначалу. Он хандрит. Гордость его уязвлена, крупные музеи, в которых шедевры, какими бы они там ни были, попадаются на каждом шагу, больше не кажутся ему удачным местом для размещения полотен столь высокого качества, как у его собственного. Теперь на лице Аристотеля нередко появляется такое выражение, будто он вот-вот расплачется. Он считает, что его недооценивают.

Он часто тешит себя надеждой, что его кто-нибудь украдет.

Относительно же года, в котором Хендрикье отлучили от причастия, у нас имеется свидетельство женщины по имени Трийн Якобс, подруги Гертджи, о словах, услышанных ею от Рембрандта, когда она сказала ему, что едет в Гауду — попытаться вызволить Гертджи.

— Не советую, — сказал он, по клятвенному заверению Трийн Якобс, а затем выставил в ее сторону палец и с угрозой добавил: — Ты можешь пожалеть об этой поездке.

Приехав в Гауду, она с изумлением обнаружила, что магистрат уже получил от Рембрандта множество писем с настоятельными требованиями продлить срок заключения Гертджи. Эти письма не сохранились.

Выйдя на свободу, Гертджи снова назначила брата поверенным и предъявила Рембрандту претензию касательно денежного обеспечения за этот год.

Рембрандт попробовал снова упечь ее, но безуспешно.

По нашим сведениям, вскоре она умерла.

А Рембрандт в год ее освобождения завершил трогательное, находящееся сейчас в Роттердаме полотно «Титус за своим столом», картину, относительно которой Шварц пошутил, что она вполне могла бы называться «Титус, пишущий завещание», если бы не то обстоятельство, что Рембрандт сам написал завещание за мальчика.

У четырнадцатилетнего Титуса было меньше, чем у Рембрандта, причин для вражды с семейством Саскии. Завещание называет Рембрандта единственным наследником, исключая из раздела имущества всех его родственников по матери и запрещая какой бы то ни было третьей стороне вмешиваться в касающиеся наследства дела.