Дороти Мэкардл - Тайна «Утеса»

Мне нечего было сказать ей в утешение, я не мог бороться с ее манией — придется спрятать мою любовь за семью замками, пока Стелла снова не станет.

Вернулась Памела, забинтовала мне голову и попросила принести из кабинета керосиновую печку. Я принес и затопил ее. В комнате было холодно. Я сходил вниз за бренди и вином. Пробило уже половину второго. Опустившись на диван, я закурил трубку. Памела заставила Стеллу выпить бренди с водой. На Стелле лица не было, она осунулась и стала неузнаваемой.

— Наверно, вы должны меня ненавидеть, — проговорила она.

— Ничего подобного, — ответила Памела, — Мы все понимаем.

— Меня никто не может понять. — Голос Стеллы звучал безнадежно.

— Почему же? — возразила ей Памела. — я прекрасно знаю, что вы испытали. — И рассказала все, что случилось с ней в ночь на субботу.

Стелла жадно слушала, но когда Памела замолчала, прошептала:

— Вы ее не видели. А я видела.

— Видели? — ужаснулся я.

Губы у Стеллы задрожали, она сказала с отчаянием:

— Увидела и убежала, себя не помня.

— Еще бы! Такое никто не выдержит! — воскликнул я в волнении. Я не мог усидеть на месте и ходил взад-вперед по комнате. — Вполне естественно, что вы бросились бежать.

— И правильно сделали, — подхватила Памела.

— Но ведь это моя мать! Поймите, Памела! Это моя мать, и она ищет меня. Я пришла сюда, в детскую, потому что знала, как я ей нужна, а когда увидела ее — струсила! — Стелла сидела на кушетке, сжавшись от горя и стиснув руки.

Я склонился над ней и снова стал убеждать, что нервная система человека отторгает все сверхъестественное, и вполне понятно, что она убежала, — ничего другого ей не оставалось.

Но Стелла не слушала, ее обуревало раскаяние и презрение к себе.

— Пятнадцать лет, — сокрушалась она. — Только подумайте! Пятнадцать лет моя мать бродит одна по пустому дому и ждет, чтобы кто-то ее увидел и выслушал.

Стелла все больше растравляла себя, ее трясло, и нам никак не удавалось ее успокоить, мы не могли заставить ее замолчать.

— Представьте, вы пытаетесь дать знать, что вы здесь, но никто, никто вас не видит и не слышит. Никто даже не думает о вас! А когда наконец…

Она просто убивала себя этими покаянными речами, но все наши возражения были напрасны. Сострадание и боль захлестывали Стеллу.

— Ее собственная дочь! Которую она так любила! Я же знаю. — Голос Стеллы вдруг смягчился и она устало объяснила: — Теперь я знаю, что моя мать любила меня. Понимаете, — она умоляюще посмотрела на Памелу, словно не надеясь, что ей поверят, — я была из тех детей, кого любить трудно. Мисс Холлоуэй говорит, что я была упрямая, ужасно некрасивая, все время капризничала, поэтому я всегда считала, что мать любила меня только по обязанности, ведь она была очень добрая. Но все оказалось не так! Она любила меня по-настоящему; наверно, я доставляла ей радость; наверно, и моя любовь была ей необходима. Прошлой ночью я в первый раз ощутила это и дала себе слово, что не струшу. Я подумала — наконец-то я ее увижу, и мы поговорим. И вдруг что-то случилось Словно часы шли, шли и неожиданно остановились Наверно, сегодня в детской я заснула. Внезапно я очнулась от того, что у меня колотится сердце и мне ужасно холодно, такого смертельного холода я никогда ие испытывала, а потом, — у Стеллы перехватило дыхание, — потом в комнате появилась она. Дверь была заперта, и прямо через запертую дверь вдруг начал проникать туман. И вот он уже заклубился возле кровати и превратился в облако — большое, светящееся облако, оно напоминало высокую женщину Оно двигалось, оно смотрело на меня — и… я бросилась бежать.

Стелла покачнулась, словно ей стало дурно, и чуть не упала. Памела едва успела подхватить ее.

— Господи, Родди! — ахнула Памела. — Что делать? Она же сойдет с ума!

— Я отвезу ее домой, — решил я.

Стелла уже лежала на кушетке — бледная, измученная, она была не в силах даже плакать.

— Нет, Родди, в таком состоянии ехать ей нельзя Надо напоить ее чем-нибудь горячим, — убеждала меня Памела. — Приготовь гоголь-моголь или что-нибудь в этом роде. Я дам ей аспирин.

Обрадовавшись, что есть повод отлучиться, я спустился в кухню Огонь в плите уже не горел, поэтому я поставил кастрюльку с молоком на спиртовку. У меня тряслись руки, и, когда, отыскав яйца, я разбил одно, оно пролилось мимо стакана и растеклось по полу липкой лужицей. Кое-как я поставил все, что было нужно, на железный поднос. Дом представлялся мне адом, и, казалось, сам дьявол, резвясь, перебирает мои нервы, как струны.