Уинстон Грум - Гамп и компания

— По твоему досье, Гамп, я вижу, что у тебя на службе было чертовски пестрое прошлое, — говорит дежурный лейтенант на метеостанции. — Ладно, просто сморкайся вовремя, и все будет в порядке.

В этом он, понятное дело, ошибался.

На Аляске такой колотун, что, если выйдешь на улицу и что-то скажешь, твои слова тут же сами застывают в воздухе. А если тебе нужно отлить, все это дело мигом в сосульку превращается.

Мне предполагалось заниматься чтением метеокарт и тому подобным, но через несколько недель начальство прикинуло, что я полудурок, и меня поставили драить все помещение шваброй, мыть до блеска унитазы и все такое прочее. По выходным я выходил порыбачить на льду, и однажды за мной погнался полярный медведь, а в другой раз — огроменный моржище, который сожрал всю пойманную мной рыбу.

Мы располагались в малюсеньком городке у океана, где весь народ почти все время в усмерть напивался — включая эскимосов. Эскимосы очень славный народец, если не считать тех случаев, когда они налимониваются и затевают на улице соревнования по метанию гарпунов. Тогда находиться где-то поблизости бывает просто опасно.

Как-то раз через пару месяцев я с несколькими другими чуваками вышел субботним вечером в городок. Вообще-то идти мне не хотелось, но я совсем мало где бывал, а потому решил пойти — так сказать, за компанию.

Мы отправились к салуну под названием «Золотая лихорадка» и вошли внутрь. Там была уйма всяких разных развлечений — народ напивался, дрался, дулся в азартные игры, а стриптизерша проделывала свой номер на стойке бара. Я вспомнил заведение со стриптизом «У Ванды» еще в Новом Орлеане и подумал, что, может, смогу послать Ванде какую-нибудь открытку. Еще я вспомнил добрую старую Ванду, ту, которая свинья, любимица малыша Форреста, и как она там. А затем, понятное дело, я стал думать о самом малыше Форресте. Но поскольку всякие там размышления — не самая сильная моя сторона, я решил перейти к действию.

Уже около семи вечера, но солнце сияет ярко, как это бывает у Северного полюса, и все лавки открыты. Большинство из них, понятное дело, салуны. Никакого универмага в округе не было, а потому я зашел в галантерейную лавку, где торгуют всем от золотых самородков до орлиных перьев. И в конце концов заприметил там то, что мне хотелось купить для малыша Форреста. Настоящий тотемный столб индейцев Аляски!

Это не был один из тех огроменных десятифутовых тотемных столбов, но в нем тоже фута три имелось. Он сплошь изрезан орлиными клювами, суровыми на вид индейцами, медвежьими лапами и тому подобным, а раскрашен дьявольски яркими красками. Я спрашиваю чувака за прилавком, сколько стоит, и он говорит:

— Для вас, армейских пехотинцев, у меня специальная цена, со скидкой. Одна тысяча, две сотни и шесть долларов.

— Черт, — говорю. — А сколько же он без скидки?

— Я бы знал, и ты бы тоже, — был его ответ.

В общем, стоял я там и прикидывал, что уже становится поздновато, а малышу Форресту наверняка хочется что-то обо мне услышать. Тогда я порылся в кармане, достал остатки своего жалованья и купил тотемный столб.

— А можете вы отправить его в Мобил, штат Алабама? — спрашиваю.

— Конечно — еще за четыре сотни долларов, — говорит продавец.

Черт, кто я был такой, чтобы спорить? В конце концов мы находились на расстоянии плевка от самого края света, а потому я снова порылся в кармане и наковырял денег, прикидывая, что их здесь все одно особо не на что тратить.

Я спрашиваю продавца, могу я послать со столбом записку, а он говорит:

— Конечно, но записка — это еще пятьдесят баксов.

Но я подумал: что за черт, это же настоящий антикварный тотемный столб индейцев Аляски, и я уже почти обо всем условился. Тогда я написал записку, где говорилось следующее:

Дорогой малыш Форрест,

прикидываю, ты уже задумывался о том, что со мной сталось здесь, на Аляске. Вообще-то я очень крепко работал, выполняя важное задание армии Соединенных Штатов, и писать мне было особо некогда. Я посылаю тебе тотемный столб, чтобы с ним побаловаться. Местные индейцы говорят, что это очень священный предмет а потому ты должен поставить его в какое-то место, особенно для тебя важное. Надеюсь, ты хорошо учишься в школе и слушаешься бабушку.

С любовью…

Я начал было писать «С любовью, папа», но малыш Форрест никогда так меня не называл, а потому я просто написал свое имя. Я прикинул, что со всем остальным он сам разберется.

В общем, когда я вернулся в бар, наши ребята уже как следует нализались. Я стал было усаживаться за стойку бара с кружкой пива, но тут вдруг заприметил чувака на стуле, совсем сгорбившегося над столиком. Мне была видна только половина его лица, но чем-то он показался мне знакомым. Тогда я подошел туда, пару раз вокруг него обошел — и ёксель-моксель! — это же был мистер Макгивер со свинофермы!