Джеймс Миченер - Источник

Но возведение монумента чужому богу и тем более в святилище Баала – это было нарушением всех норм и правил, и терпеть его было недопустимо. Собрав охрану, он вместе с Цадоком отправился ознакомиться с ересью, и, когда два вождя по спиральной тропе поднялись к священному месту, они с равным отвращением уставились на новый монолит в честь Эль-Шаддаи. Уриэль поразился, поскольку обязан был верить в верховенство Баала, который, как ему известно, весьма ревнивое божество. Цадок впал в ярость, поскольку предположение, что Эль-Шаддаи – не более чем очередной бог хананеев, представленный в виде камня, было унижением для бога ибри. К удивлению Уриэля, старый патриарх совершенно серьезно взялся сталкивать вниз водруженную скалу, но, только когда воины охраны разрыхлили копьями землю у подножия нового монолита, им удалось опрокинуть этот оскорбительный монумент, который с грохотом полетел вниз по склону.

Солдаты отошли, оставив Уриэля и Цадока наедине обсудить положение дел, и рассудительный старый ибри в разговоре с толковым молодым человеком в первый раз открыто дал понять, что между ними существуют фундаментальные расхождения.

ЦАДОК. Никогда впредь ты не должен давать разрешения моим ибри посещать ваших храмовых проституток.

УРИЭЛЬ. Придет день, когда мы станем единым народом, будем жить вместе в мире и покое и поклоняться одним и тем же богам.

ЦАДОК. Я буду противостоять такому слиянию.

УРИЭЛЬ. Ты считаешь, что два наших народа могут жить бок о бок, Ничего не давая друг другу и ничего не беря у другого?

ЦАДОК. Я считаю, что ты должен следовать за своими богами, а мы – за Эль-Шаддаи.

УРИЭЛЬ. Но ты только что помогал мне уничтожить монумент в честь своего же бога.

ЦАДОК. Как ты думаешь, почему я это сделал?

УРИЭЛЬ. Из уважения к Баалу, который правит этим городом.

ЦАДОК. Я поражен. Неужели ты не понимаешь, что я сбросил эту мертвую скалу лишь потому, что она оскорбляет единого бога, который не нуждается в земном обиталище?

УРИЭЛЬ. То есть ты считаешь, что твой бог более велик, чем мой?

ЦАДОК. Я уважаю Баала… и такое же уважение я чувствую и к тебе. Мое уважение сродни тому, какое я испытываю к пожилой женщине, у которой девятнадцать внуков. Но не больше. Придет день, когда Баалу придется исчезнуть, потому что он всего лишь предмет. А Эль-Шаддаи будет жить вечно, ибо его нельзя назвать вещью.

УРИЭЛЬ. Значит, ты уверен в торжестве своего бога?

ЦАДОК. Конечно!

УРИЭЛЬ. И ты предполагаешь, что вы будете жить на этих полях… поколение за поколением. Со своим богом, ненавидящим моего?

ЦАДОК. Враждебность будет длиться недолго. Твои люди скоро станут моими, признав единого бога. И мы будем жить в мире.

УРИЭЛЬ. Но тем временем ты отказываешься разрешать своим людям поклоняться Баалу и Астарте? Ты отказываешь им в праве, как обычно, жить среди нас?

ЦАДОК. Я отказываюсь поощрять мерзости.

УРИЭЛЬ. Ты осмеливаешься так называть Баала и Астарту…

ЦАДОК. Для твоего народа они – настоящие боги. И он имеет право, как и в прошлом, поклоняться им. Но для моего народа эти обряды омерзительны.

УРИЭЛЬ. Это грубое слово.

ЦАДОК. Омерзительны.

Двое мужчин продолжали стоять на вершине в тени монумента Баала. Каждый из них отчаянно и тщетно пытался понять и принять логику другого собеседника. Между ними воцарился страх, ибо они поняли, как разительно отличаются друг от друга. А под ними простирались едва ли не самые лучшие земли в Ханаане и лежал один из самых благополучных городов. Конечно, при желании эти два мужественных и сильных человека могли превратить эти места в маленький рай на земле, и каждый из них понимал это. Цадок заговорил первым.

– Это очень богатые места, – тихо сказал он. – И ни одно дерево не приносит столько плодов, как твои.

– Твои люди очень трудолюбивы, – произнес Уриэль, полный желания уйти от опасной ситуации, в которой они только что очутились.

– Из всех земель, что мы видели, – продолжил Цадок, – эти самые лучшие. И мы надеемся, что тут будут жить многие поколения наших потомков.

Это был жест примирения, и Уриэль ответил на него классическими словами компромисса:

– Я уверен, что мы сможем обо всем договориться между собой.

С первого взгляда он был прав. В начале своей истории и хананеи и ибри поклонялись одному и тому же богу Элу, который воплощал собой незримое могущество, но с самого начала оба народа относились к нему по-разному. Хананеи постоянно сводили на нет его качества всеобщности. Будучи горожанами, они сделали Эла своей собственностью, и теперь он обитал в пределах городских стен; они превратили его в Баала, Астарту и множество богов поменьше. Похоже, они были полны решимости опустить его до своего собственного уровня, до уровня личного знакомства и поручить ему самые разные обязанности, чтобы его мощь иссякла. Ибри же, с другой стороны, начав с поклонения тому же богу с теми же атрибутами, освободили его от слишком личностных черточек, положив начало процессу, в результате которого и появился незримый бесконечный бог с беспредельной мощью. И за годы, что ибри провели в пустыне, каждое его преображение лишь усиливало абстрактное могущество Эла. Они называли его Элохимом, воплощением всех богов, или Элионом, самым высочайшим, или же Эль-Шаддаи, всемогущим божеством.