Джеймс Миченер - Источник

– Вам, евреям, живется так же плохо, как и нам.

Лейба облегченно перевел дыхание.

Но затем первый лениво, словно поразмышляв над печальными событиями своей жизни, произнес:

– Иерусалим потерян.

При этих мрачных словах полупьяная компания оживилась и глаза их заискрились. Один из крестьян, который все время молчал, повторил:

– Иерусалим потерян.

Наступило долгое молчание, в течение которого Лейба-трактирщик молился, дожидаясь захода солнца. Крестьяне тоже смотрели, как оно склонялось к закату. Сигнал подал молодой парень, который напился больше, чем другие. Он-то и произнес роковое слово, полное ненависти, которое, раз уж оно прозвучало, нельзя было взять назад.

– Берегись, – тихо сказал он, и Лейба побледнел от страха.

– Берегись, – повторил первый крестьянин.

Лейба прикинул, успеет ли он добраться до дверей.

– Берегись! – заорали все хором, и все местечко слышало, как за окнами грохотало это зловещее слово. Лейба, с искаженным от ужаса лицом, забился в угол среди бутылок.

– Берегись! – продолжали орать пьяницы, и внезапно тот молодой парень сорвался со стула, перемахнул через стойку и протолкался к трактирщику. Вытянув из-за голенища нож, он нагнулся к побледневшему еврею и перерезал ему горло.

– Берегись! – орала растущая толпа, врываясь в еврейскую часть местечка; над ней витал давний клич всех погромов: – Берегись! – Hierosolyma est perdita. И тот факт, что Иерусалим пал, каким-то образом стал для жителей этого далекого городка, даже не знающих о его существовании, поводом для убийства евреев. А если какой-то народ в мире и имел право скорбеть о падении этого священного города перед натиском ислама, то это были евреи, но его судьба стала причиной уничтожения их.

В толпе были и те, которые понимали неуместность этих призывов. У них на вооружении были и другие, столь же убедительные: «Жиды распяли нашего Господа». Но любой призыв лишь подпитывал буйство погромщиков, и все объединились в едином вопле «Бей жидов!».

Крестьяне, разгромив гетто своей же деревни, высыпали в поле и двинулись в сторону Воджа, обрастая сторонниками из встречавшихся по дороге хозяйств. И в самом Водже кто-то заорал:

– Давайте к сборщику аренды!

Ворвавшись к нему в дом, они одобрительными возгласами встретили умелый удар сабли, который одним махом снес голову отцу Шмуэля. Новый повод для веселья появился, когда та же сабля вспорола живот старухе. Ломами и молотами христиане отомстили за потерю Иерусалима, разорвав на куски четырех бородатых хасидов, которые пытались пробраться во двор к ребе.

Толпа ворвалась и в него. И увидела высокого крупного человека, который самозабвенно танцевал в окружении девяти самых преданных друзей. На минуту крестьяне замялись. Они не были готовы к столь странному зрелищу людей, которые таким образом очищают души перед смертью. Но тут пьяный парень налетел на ребе с криком: «Он же Христа распял!» Так погиб воджерский ребе. Ему спалили бороду, а тело протащили по улицам до того места, где были убиты более шестидесяти детей, женщин и стариков. Остатки их искромсанных тел швыряли в воздух, как полову. Иерусалим был потерян, Христос был мертв, но хотя бы потоки еврейской крови как-то утешили пьяных крестьян в их хмельной скорби.

Шмуэль Каган вернулся в Водж как раз, чтобы успеть похоронить своих родителей и своего ребе. И этой же ночью он решил покинуть Россию, потому что наконец понял, что сказанные ему слова ребе были правдой: «Когда появится новая Россия, и ты, и я, и все мы останемся евреями, и наше положение не улучшится». Теперь перед его глазами постоянно стоял образ Тиберии на берегу озера, и все дни он проводил, советуясь с евреями, которых привело в оцепенение необъяснимое зверство их соседей. Шмуэль собирал у них средства на покупку общинной земли в Тиберии. Наконец он встретился с сыном воджерского ребе, который уже окончил иешиву и попросил его возглавить отъезд, но религиозный молодой человек отказался оставлять местечко своих предков.

– Я останусь здесь и буду ребе. На прошлой неделе отец рассказал мне, что очень скоро ты соберешься уезжать.

Новый ребе помолился вместе с Каганом, и в конце они повторили литанию всех евреев диаспоры: «На следующий год в Иерусалиме».

Когда Шмуэль в 1876 году оказался в Акке, он не стал, как многие еврейские иммигранты, падать ничком и целовать землю, в которой ему предстояло быть похороненным, потому что он видел в Палестине не конец своей жизни, а начало и посему совершил поступок более символический, чем целование земли: он отказался от своей российской фамилии Каган и заменил ее ивритским звучанием Хакохен. Как Шмуэль Хакохен – Шмуэль Священник – он и вступил в новую жизнь.