Джеймс Миченер - Источник

Это вежливое письмо внесло свой вклад в сражение. Оно не стало личной стычкой между Элиезером и Абулафиа; другие раввины, да и взаимная расположенность двух участников предотвратили такой исход. Но оно стало фундаментальным противостоянием между двумя динамичными силами иудаизма того времени: между приверженностью букве закона, свойственной ашкенази, – и мистицизмом сефардов, или, говоря другими словами, между консервативностью раввинов и растущим социальным осознанием общины. Неуклонная жесткость Талмуда противостояла взрывной раскованности Зохара. Вот на этой почве и развернулось сражение.

Окружение Абулафиа – а он пользовался большой популярностью в Цфате – ясно представляло себе, какая судьба в мире ждет иудаизм, если верх возьмут раввины. «Религия, – предсказывал один из его сторонников, – станет чем-то вроде желтка в яйце. Его содержимое останется на месте, чистое и ясное в своей сути, но оно будет отгорожено от здравого понимания плотным белком набора законов и непроницаемой скорлупой сил раввината. Спасти нас может только высвобождение питательного желтка из плена скорлупы и знакомство с ним всех нормальных взрослых людей».

Сам Абулафиа не пользовался такими доводами.

– Тайны Зохара, – говорил он, – понятны простым людям не более, чем законы Талмуда. В будущем раввины нам будут нужны более, чем в прошлом. Но восторг и красота, которые можно обнаружить в Зохаре, должны иметь право свободно освещать души всех людей, и если законы препятствуют этому, то их надо усовершенствовать.

Ребе Элиезер в силу своей сдержанной натуры больше проводил время в одиночестве в своем кабинете. Он держался в стороне и от известных раввинов, и от людей, потому что у него не было своей синагоги. Он предпочитал разговаривать со своей восемнадцатилетней дочерью Элишебой, которая унаследовала и ум матери, и ее красоту.

– Дело не в Абулафиа или во мне, – объяснял он ей. – Не в законе и не в мистицизме. Абулафиа совершенно прав, отказываясь вести спор на любом из этих уровней, но он обрел свой опыт только лишь в Испании, где евреи могли жить всюду, где захотят и где преследования, когда они все же начались, обрушивались на конкретного человека. С другой стороны, я знаю, что произошло в таких странах, как Германия, где евреев сгоняли на узкие улочки. И с тех пор, Элишеба, большинству евреев в мире приходится вести такую жизнь. Что значит свобода для такого народа? Нас не занимает личное благополучие дяди Готтесмана, порядочного человека, да сохранит его Господь, где бы он ни был. Мы озабочены, как просуществовать четырем тысячам евреев, которые живут буквально друг на друге. А они могут выжить и сохранить свою религию только самым тщательным соблюдением всех законов.

И как-то вечером, выйдя из себя, он воскликнул:

– Они говорят только о Цфате! А я говорю обо всем мире! Что, кроме закона, может связывать евреев воедино?

По мере того как спор разгорался, трещина, разделившая общину, все расширялась. Верблюжьи караваны доставляли готовые рулоны ткани в Акку, а оттуда – шерстяное сырье, так что все получали деньги, но ребе Заки был обеспокоен. При всей своей простоте и непосредственности он яснее, чем любой из основных спорщиков, понимал, что этот разрыв надо залечить, но никто не мог сделать жест примирения. Так что наконец он решился сам и скромно предстал перед ребе Элиезером, но, едва только они начали разговор, его отвлекло появление Элишебы – волосы ее, прикрывая уши, на затылке были связаны в длинный хвостик. И действительно – как полный дурак, как его всегда называла жена, он забыл основную цель встречи и сказал:

– Ребе Элиезер, а тебе следовало бы подыскать мужа для своей дочери.

Упрек этот был столь искренен и неожидан, что сдержанный немецкий еврей не удержался от смеха.

– Ты прав, – хмыкнул он. – Меня отвлекали менее важные дела.

– Как и всех нас, – согласился ребе Заки. – Ведь город только и знает, что говорит о Талмуде и Зохаре, Маймониде и Абулафиа. Честно говоря, не думаешь ли ты, что стоит вернуться к работе – всем нам?

– Ты хоть понимаешь, о чем идет спор? – спросил Элиезер.

– Пытаюсь понять. Доктора Абулафиа беспокоит настоящее. Тебя – будущее.

Снова Элиезер рассмеялся и притянул к себе дочь.

– Ты почти вплотную подошел к истине, – признал он. Затем он посерьезнел. – Но я предвижу, что недалек тот день, когда евреи во всем мире, разобщенные и обезумевшие, у каждого – свое видение Бога, услышат, как какой-то сумасшедший воскликнет: «Я ваш Машиах! Я пришел спасти вас!» И если в этот момент богобоязненный еврей не встанет твердо на защиту закона и не спасет его, ему придется кувыркаться в воздухе и кричать: «Машиах у ворот, а я спасен от Юденштрассе!»