Джеймс Миченер - Источник

– Мы все должны покорно следовать Божьему закону. Я займусь свадьбой, – сказал он и исчез.

Шимрит осталась одна в опустевшей комнате. По крыше барабанил холодный дождь, а за стеной убийца ее мужа прижимался ухом к стене, пытаясь уловить слова раввина. Шимрит прошептала про себя:

– Я не собираюсь соблюдать закон. Ибо если он говорит, что я должна выйти замуж за убийцу своего мужа… – Шимрит не закончила предложение, ибо понимала, насколько невозможно будет для нее доказать, что Аарон – убийца, и она предвидела, как будет давить на нее ребе, заставляя наконец принять этого красильщика с красными пятнами на руках. Но что ей оставалось делать – овдовевшей еврейской женщине без родителей? Теперь она по закону принадлежала своему деверю, и, пусть даже у него уже есть жена, ребе может приказать ей выйти за него замуж. И византийские солдаты заставят ее покориться этому решению, тем более что о нем уже формально объявлено. Все это в конце концов кончится трагедией, если она подчинится. Но она этого не сделает. И пока Аарон продолжал сидеть, прижимаясь ухом к стене, она выскользнула из дому и поднялась на крышу, где, стоя под струями дождя, смотрела в сторону Птолемаиды и размышляла, как бы ей сбежать.

А тем временем Абд Умар, слуга Магомета, вывел своих верблюдов и лошадей из мрачного леса на тропу. Ему предстояло пересечь одно из болот Галилеи. Пока его кони и верблюды добирались до этой трясины, пошел дождь, а поскольку тропа пролегала под низко нависающими ветками деревьев, всадникам пришлось спешиться и под уздцы вести своих животных в обход по северному краю болота, и, когда арабы оказались в этом незнакомом мире с нависшим темным небом, где по земле ползали какие-то твари, Абд Умар задумался, имело ли смысл пускаться в это приключение.

Пока они вели войны в открытой пустыне, ее необозримые песчаные просторы позволяли верблюдам мчаться на полной скорости. Абд Умар не сомневался в целях Пророка, что и доказало взятие Дамаска; в этой битве под ногами арабских верблюдов лежали так знакомые им песчаные пространства – если не считать последнего отрезка перед городом. Практически точно таким же образом пала и Табария: стремительный рейд верблюжьей кавалерии по пустошам к востоку от Иордана, быстрый бросок через возделанные земли – и взятие города. Но готовясь к штурму Макора, они столкнулись с новым видом военных действий – пугающий марш сквозь лесистые пространства, жутковатый пеший переход вокруг болота и скачка галопом до твердой дороги. Арабы предпочитали воевать по-другому, и Абд Умар уже прикидывал, когда все это кончится и он сможет вернуться в чистую и открытую пустыню.

Он продолжал мрачно размышлять, когда услышал взволнованное ржание коней, которые шли налегке, и звуки возникшей в табуне паники. Он поскакал обратно по болотистой тропе к лошадям, которых сотрясала испуганная дрожь, и увидел, что на пути им попалась большая змея, которую один из коней забил копытами. Уже мертвая змея продолжала извиваться, и Абд Умара, как и его коней, пробила дрожь. Но тут и его конь, которого он пытался успокоить, прянул в сторону и жалобно заржал. Абд Умар, краем глаза уловив мгновенное движение, тут же развернулся, чтобы встретить врага лицом к лицу. Но это оказалась лягушка, и, пока предводитель арабов смотрел на нее, она прыгнула в болото, оставив по себе всплеск зеленой воды.

Успокоив лошадей, Абд Умар вернулся в голову колонны. Возглавляя вереницу верблюдов, он слушал мягкое хлюпанье ног какого-то огромного животного, когда оно вытаскивало их из грязи и снова утопало в ней. Предводитель арабов в первый раз стал присматриваться к этой странной земле, по которой вел своих воинов: он видел незнакомых ему птиц, водяных крыс, заросли тростника с пушистыми верхушками, удивительную цаплю, которая, как статуя, стояла по колено в воде, дожидаясь, пока ее неспешно минуют верблюды, после чего неуклюже поднялась в воздух и стала лениво описывать круги, словно поднимаясь по невидимой винтовой лестнице.

Человека пустыни этот болотистый край просто пугал, и на мгновение Абд Умар испытал неудержимое желание покинуть эти места. Ему хотелось быть вместе с Абу Зейдом на той вершине, штурмовать такой город, как Цфат, в неистовстве пожаров и резни предавая смерти его защитников. Но больше всего он тосковал по пустыне, этой чистой и бескрайней обители души. Пробираясь сквозь болото, он вспоминал то время, когда в одиночестве вел остатки каравана в Медину; его спутники остались в Дамаске. Вместе с другим караваном он шел до того места, где на запад, к Иерусалиму, ответвлялась другая дорога, и, расставшись с попутчиками, он шел девять дней, не встречая ни людей, ни животных и вообще ни следа человеческого существования. Ему запомнилось это путешествие, когда он пересекал сердце пустыни, где человек чувствует присутствие Бога. Сделав над собой усилие, он подавил бессмысленное желание оказаться рядом с Абу Зейдом в пылающем Цфате, но не мог справиться с инстинктивным отвращением к этому болоту и окружающим его лесам. Он подгонял отряд, надеясь поскорее покинуть это зловещее место, но его верблюды не могли убыстрять шаг, потому что в болоте вязли их неуклюжие копыта, и, полный нетерпения, Абд Умар думал: верблюды хороши в пустыне, но тут от них нет толку.