Джеймс Миченер - Источник

Это была настоящая бойня. Если ибри оставались на месте, готовые драться, их сметали кони; если они отступали, всадники крушили их палицами и ломали им спины; если они просто стояли, то гибли под ударами вращающихся серпов. Цадок, увидев эту резню, вскричал: «Эль-Шаддаи, бог наш всемогущий! На что ты нас обрек?» Но Эфер вырвался из рук женщин, бинтовавших его раны, и прыгнул на спину одной из хеттских лошадей. Он перерезал ей горло, и колесница врезалась в скалы. Так рыжеволосый воин доказал, что и колесницы уязвимы, и лошади не обладают бессмертием, и его ибри, сплотившись, отбросили хеттов градом камней и стрел с бронзовыми наконечниками.

С количественной точки зрения в сражении первого дня ибри потерпели полное поражение. Они захватили источник, но, когда Цадок устроил смотр своих сил перед алтарем, он насчитал тридцать четыре убитых, и, идя меж тел павших, он называл каждого по имени: «Нааман, сын мой. Йоктан, сын мой. Аарон, сын мой. Затту, сын мой. Ибша, сын мой». Мало кто из воителей может, в сумерках бродя по полю битвы, насчитать среди потерь одного дня пять своих сыновей и двадцать девять родственников. Остановившись у последнего трупа – «Симон, сын Наамана, сына моих чресел, потомок Зебула, что вывел нас из пустыни!» – он испытал всепоглощающую ярость и, представ перед алтарем, поклялся:

– Этот город будет разрушен! Ни одна кровля не останется на своих стропилах, ни один мужчина, ходивший к проституткам, не останется в живых! – Миролюбивый старец наконец сдался перед требованиями Эль-Шаддаи, но в этот момент он не знал, что слишком поздно покорился ему.

В своей решимости сокрушить Макор он стал подобен юному воину; вооруженный лишь могучей силой духа, он опять превратился в примитивного человека пустыни, который предстал перед разлагающимся городом. Но постепенно он стал осознавать, что действенные военные решения теперь принимает Эфер, который, несмотря на свои раны, повел отца и братьев на вершину горы. На этот раз им удалось сбросить вниз оскорбительный монумент, который их ибри воздвигли в честь Эль-Шаддаи. И когда они уже были готовы спускаться с вершины, Эфер крикнул:

– Давайте сбросим и Баала!

Старик пытался остановить своих сыновей, когда они взялись за оставшийся камень, предупреждая их:

– Не делайте этого! Мы боремся лишь со скверной! Здесь правит Баал, и Эль-Шаддаи принимает его!

Но упрямый Эфер крикнул:

– Мы воюем и против Баала! – и оттолкнул отца. Взявшись за монолит, он позвал братьев на помощь, и они скатили камень по склону горы.

То был поистине революционный поступок. Ибо он был совершен за сто пятьдесят лет до того, как Эль-Шаддаи, представ в своем последнем воплощении как Яхве, на Синае вручил ибри свои заповеди, требующие отказа от всех прочих богов. И Эфер предвидел такой ход развития, когда действовал в соответствии с принципом, что Эль-Шаддаи – верховный бог не только колена Цадока, но и всех других. Но когда Эфер гордо высказал это свое понимание, Цадок знал, что мальчик ошибается.

– Эль-Шаддаи не высказывал такого желания! – загремел старец. Но Эфер не обратил на него внимания, словно сквозь туманные дали времени он уже предвидел, в кого должен превратиться Эль-Шаддаи. И этой ночью, пока раненый молодой предводитель излагал другим свой план взятия Макора, Цадок осознал, что не принимал в нем никакого участия. «Он родился из юной отваги, – сказал он себе, – которой хватило, чтобы свергнуть камень Баала». Пришла минута, когда он был вынужден признать, что главенство ускользает от него.

Пока остальные планировали грядущую битву, он в одиночестве бродил в оливковой роще, ища возможности поговорить со своим богом. Он нуждался в его указаниях. Трудно определить смысл слов «он говорил со своим богом». Конечно, Эль-Шаддаи нельзя было призвать по своему желанию, как пророчицы в соседнем Эн-Доре обращались к оракулам. Много раз, когда Цадок нуждался в советах Эль-Шаддаи, никто так и не появлялся. С другой стороны, Цадок ни в коем случае не страдал умственным расстройством, как предположила его дочь. Он не слышал потусторонних дьявольских голосов. Никогда он так ясно не отдавал себе отчета в происходящем, как в те минуты, когда говорил с Эль-Шаддаи. Может, объяснение крылось в том, что, когда ибри попадали в предельно критическую ситуацию, особенно в моральный тупик, и надо было незамедлительно принимать решение, оно приходило к ним из какого-то пустынного места. Голос мог раздаться совершена неожиданно, голос, который все знал и понимал, но его нельзя было вызвать просто так, потому что Эль-Шаддаи появлялся, только когда был готов к этому. Но на этот голос можно было положиться, поскольку от бога поступало полное и исчерпывающее послание. Вот и на этот раз, когда патриарх в поисках божества бродил меж деревьев, Эль-Шаддаи не стал скрываться ни в пылающем кусте, ни в пламенеющих скалах. Он шел рядом с Цадоком, ведя с ним последний крупный разговор о том, что он предлагал старику.