Василий Аксенов - Ожог

– Послушай, Яша, неужели ты русофоб?

– Эх, Натан, я коммерсант. Пока не поздно, надо ехать.

– Яша, я люблю эту страну! Нынешняя весна принесла мне русское сознание. Впервые я понял, что я не «жид пархатый», а гражданин Республики Россия! Гордость за свою страну переполняет меня! Посмотришь, несмотря на вылазки инсургентов, мы придем к свободным выборам, и Учредительное собрание скажет свое веское слово!

– Эх, Натан, ты дурак!

– А ты, Яша, неразвитый человек, торгаш, местечковый поц с ограниченным кругозором!

Споры переходили в угрожающие наскоки с полосканием газетами близ гордых носов ашкенази, позднее даже в подобие потасовок среди клумб, среди анютиных глазок, левкоев и желтофиолей. Долгое демократическое лето приближалось к расцвету мальв, к пыльному угасанию.

Лето угасало среди нарастающей ярости пробудившегося народа. На веранде иногда появлялись тоненькие прапорщики в белых перчатках, Яшины сыновья Соля и Ноня.

– Вот тебе доказательство, мохнатый поц! Евреи – офицеры русской армии! Такое ты видел? Мальчики, скажите что-нибудь своему темному папе!

Прапорщики, снисходительно улыбаясь, цитировали старикам речи своего молодого премьера.

– Мушигинер! Вы все мушигинер! Гои засрали вам уши! Надо ехать, мушигинер, ехать, ехать!

– Да как ехать и куда?

– Ах, вот это уже другой вопрос!

Мы спустимся пароходами до Баку, а оттуда уедем в Америку. Слушайте, слушайте вашего глупого отца, бедные дети! Да оставь ты их в покое, у них в головах одни только женские жопы! Значит, мы спустимся пароходами? Да, пароходами! До Баку? До Баку! И оттуда в Америку? Да, в Америку! Баку – большой морской порт, оттуда ходят пароходы в Америку! Ребята, вы слышите этого пархатого имбецила? Ваш отец настоящий мохнатый поц!

– В чем дело, сволочи? Почему вы смеетесь, сволочи?

– В самом деле, па? Какой нонсенс! Каспийское море – озеро!

– Добрый Гот! Каких сволочей я народил!

– Па, Революция дала нам золотые погоны не для того, чтобы драпать!

Споры все продолжались, гудели над Волгой, а погода все ухудшалась, ярость народа все накалялась, и небо над республикой стало похоже на занавес трагикомического балаганчика – вот-вот откроется.

– Мои девочки уже совсем не чувствуют себя еврейками!

– Ехать надо, ехать! Поездом во Владивосток, к Великому или Тихому океану!

– Еще одна такая весна, господа, и я откажусь от дворянской приставки!

– Через пролив Лаперуза и дальше, в санитарный город Франциско!

Семья уже упаковывала приставку «фон», обкладывала ее ватой для пересылки в готические теснины Европы, где она и зародилась в средние века, подобно гомункулюсу, из ничего, из сплошной еврейской сырости, из подкупа и хитрого обмана.

Какая социальная несправедливость существовала в далекие времена! Одни евреи получали имя Арш (Жопа), другие Раппопорт (Тряпичник), а наши предки, самые наглые и разбойные, отсыпали переписчикам серебра на приставку «фон», да и серебром одним, наверное, дело не обошлось – опоили переписчиков сливовым самогоном, а может быть, и запугали.

Пускай теперь презренная приставка отправится в затхлый вюртембергский уголок Европы, за линию фронта, к Гогенцоллернам, а граждане Штейнбоки вместе со всеми свободными народами будут рукоплескать Учредительному собранию!

– Эх, Натан! Через Гельсингфорс паромами можно перебраться в Стокгольм, бывшую Стекольну, а оттуда еще дальше, в норвежскую Христианию. Я теперь географию знаю и в озеро, вместо моря, не заеду!

В дурную погоду, в ураган, в слякоть, в вихрях желтых мокрых листьев, в сумеречный и багряный день спор был решен – Россия свернула на свою колею.

Впоследствии самарские фон Штейнбоки, не успевшие отправить за кордон презренную частичку, ошивались в сомнительных евреях-европеях при либеральном многопартийном правительстве Симбирской республики, а бравые прапорщики Соля и Ноня верно несли службу с оружием в руках и на кличку «жид» не оборачивались.

Казанские же Штейнбоки, оставшиеся без «фона», испытали неуют, колкость и зябкость, как будто во сне у них отхватили усы. Учредительному собранию рукоплескать не пришлось, а, напротив, за ржавый паек пришлось служить инсургентам и, превратившись раньше времени в некое подобие «Меншикова в ссылке», мрачно возле холодной буржуйки ждать реставрации законного правительства, «уплотняться», кашеварить на коммунальной кухне своей бывшей квартиры, пропитываться запахом нафталинной беды.