Василий Аксенов - Ожог

– Вот уж не ожидали, – сказал, возвращая книжечку, капитан из стакана. – Можно сказать, неожиданный сюрприз. Разрешите передать от вас привет всему подразделению? Будьте, пожалуйста, немного осторожнее. Всего хорошего! Капитан Бушуев.

– Что произошло? – пробормотал Пантелей, когда они отъехали.

– Ничего особенного. Я ведь почетный милиционер Москвы. Поставил однажды графоманскую пьеску о героях в серых мундирах, ну, сам понимаешь, бешеный успех, диплом, почет… Итак, идея! Этот самый Анри Фон Штейнбок, богач, кутила, артистическая натура, берется финансировать все предприятие. Каково, старичок, будет звучать – Фон Штейнбок, Сальватор Дали, Джон Леннон, Пантелей Пантелей и я?! Европа уссытся!

– И Достоевский еще, – скромно добавил Пантелей.

– Плюс Федор Михайлович, – спокойно согласился «блейзер».

Они оставили машину в тихом переулке и пошли пешком. Переулок был улыбчив, патриархален, весь в трепете юной листвы, в пятнышках света. Трудно было даже вообразить рядом дикую карусель Садового кольца. Простая добрая старуха шла навстречу Пантелею и «блейзеру», толкая перед собой коляску, а из коляски на них внимательно и дружелюбно смотрели карие глаза крошечной девочки.

Они шли по мостовой в своих темных очках, усах, в мелких каких-то цепочках, брелочках, колечках, в мелких пометках своего псевдосвободного сословия, а коляска ехала по тротуару, и девочка-крохотуля, ничуть не боясь, сказала «дяди» и засмеялась, подняв пальчик. А ведь столько в них было всякого, что, пожалуй, иное дитя испугалось бы.

«Блейзер» был выше Пантелея на полголовы и шире на пол плеча. Да какого же хера они ко мне вяжутся, подумал Пантелей, дети медных отцов и свояки посланников? Что у меня общего с этими хозяевами жизни, с их красными книжечками, «Мерседесами», пистонами? Со всеми их Парижами? У меня свой есть Париж, тот самый… every moment… у меня все свое, тем более сейчас, когда я и водку перестал с ними пить.

– Дяди, – сказала добрая старуха своей девочке. – Видишь, Ваня, две дяди.

Девочка оказалась мальчиком Ванюшей.

– Слушай, что бы ты сделал, если бы вдруг разразилась какая-нибудь дьявольская катастрофа? – спросил Пантелей «блейзера». – Вот прямо здесь, в этом переулке, мгновенно? Какое-нибудь наводнение, газовый обстрел, безумный погром?

Он невероятно удивился своему вопросу, а «блейзер» ничуть. Немного помычав в задумчивости, он ответил:

– Схватил бы этого Ванюшку и попытался бы выбраться. А ты?

– Я тоже. Мальчонку под мышку и тягу, – волнуясь, сказал Пантелей.

– Чего же еще? – пробормотал «блейзер».

– Конечно, – сказал Пантелей. – Бабку ведь не утащишь, если газ летит по переулку.

– Бабку не утащишь, – согласился «блейзер». – Газ распространяется очень быстро. Даже пытаться нечего – бабку не утащишь.

– Вот именно, – кивнул Пантелей. – Надо успеть утащить кого можно. Дитенка вот этого.

«Блейзер» вдруг вынул из кармана и надел на плешь клетчатый разноцветный кепи. Получилось очень красиво и мило.

– А куда мы идем? – спросил Пантелей.

– В кабак, конечно! Надо развить идею!

– Он русский, этот твой кореш Фон Штейнбок?

– Из русских жидов, – просто ответил «блейзер». – Но вот такой парень!

«Это, должно быть, из тех самарских белых фон Штейнбоков», – подумал Пантелей.

вообразите, поздней весной 1917-го двое в жилетах и с тяжелыми газетами на палках, словно в швейцарском кафе. Целлюлойдовые воротнички, английские рубашки в мелкую полоску, шелковые черные спины, схваченные у талии резиночкой, поджарые зады, пышные усы и дымчатые бакенбарды, нежно-розовые плеши и выпуклые под пенсне, простые и прозрачные еврейские глаза.

Забыты тинктуры, дисперсии, всякие там аквы дистилляты и унгвентумы-квантум-сатис. Забыты мамзели, маркизеты и корневильские колокола.

– Послушай, Яша, наши дети больше не будут горбатыми! Европейский путь! Демократическая республика! Равенство наций!

– Эх, Натан, надо ехать!

– Послушай, Яша, мои дочери и твои сыновья больше не будут жертвами этой дикой азиатской ксенофобии!

– Эх, Натан, я не знаю, что такое ксенофобия, но ехать надо!