Валерий Генкин - Санки, козел, паровоз

С четвертого класса Виталик пошел в другую школу — в старом почтенном здании бывшей гимназии в Большом Вузовском переулке, нынче, кажется, Большой же, но Трехсвятительский. И года два его водила туда и обратно Нюта — надо было переходить дорогу. Он взбунтовался классе в шестом и заявил, что отныне под конвоем в школу ни ногой. Мама сдалась. И теперь он мог под низким сводом углового дома на Солянке задумчиво смотреть, как вечная айсорка с седыми патлами и узловатыми пальцами полировала сапоги и башмаки. Виталик закончит школу, потом институт, и каждый раз, когда случится ему проходить той дорогой, зимой ли, летом, он будет замедлять шаг, чтобы понаблюдать за ритмичными движениями ее локтей (чисто паровозный шатунно-кривошипный механизм), полетом щеток, скольженьем бархотки. Проходили не годы — десятилетия, Виталий Иосифович не так уж часто попадал в те места, но, приближаясь к Солянке, всегда внутренне напрягался: ну как, неужто и сейчас?.. И — да, и сейчас… И еще раз сейчас. И еще…

Он увидел единственное свободное место в углу класса рядом с ослепительно рьжим неряшливым парнишкой. Тот с готовностью хлопнул ладонью по скамье парты рядом с собой и тут же спросил — громко, на весь класс:

— Грузин — жопа какая? — Виталик обалдело заморгал. И чуть отодвинулся: от соседа несло немытым телом. — Грузин — жопа из резин. Понял?

Хохот.

— А русский — жопа какая?

Тишина. Все ждут ответа. Виталик лихорадочно ищет рифму, но не успевает.

— Русский — жопа узкий!

Видимо, тема весьма занимала рыжего. После звонка на перемену он рванулся из класса, бормоча, но не слишком тихо: «Гром гремит, земля трясется, поп на курице несется, попадья бежит пешком, чешет жопу гребешком…» Уже потом, слыша популярный школьный вариант начала пушкинской поэмы «Цыганы шумною толпою толкали жопой паровоз», Виталик неизменно вспоминал увлеченного соседа по парте.

На перемене, однако, образованием Виталика занялась уже целая группа одноклассников.

— Ты про Пушкина знаешь? — строго спросил его смуглый худой мальчонка.

Виталик радостно закивал. Уж про Пушкина-то он…

— А вот эту знаешь? Была у Пушкина девка знакомая, звали ее Тутка. Наступил ей Пушкин на ногу и говорит: «Прости, Тутка». Ну, что получилось? — И сам быстро объяснил: — Проститутка!

Виталик на всякий случай кивнул еще раз. Ободренный малец зачастил:

— А вот еще. Идет Пушкин, несет в корзине яйца, а навстречу мужик на телеге дерн везет. Пушкин ему и говорит: «Эй, мужик, дай дерну за яйца!»

Рассказчик не дал паузе затянуться.

— Или вот. Пошил Пушкин себе длинный пиджак, да не вся материя на него ушла. Надел он, значит, новый пиджак и пошел на бал. А еще он забыл ширинку застегнуть, и все у него видно. Увидела барышня, что из ширинки-то выглядывает, и говорит: «Ах, какой длинный!» А Пушкин думает, это она про пиджак, и ей: «А у меня еще сорок аршин дома осталось!»

— А вот еще, — дрожа от возбуждения. — Играл Пушкин в прятки и спрятался во мху. Искали его, искали, стали звать: «Пушкин! Ты где?» А он и кричит: «Во мху я!» Ты понял, вам х…, кричит, во!

Вхождение в коллектив было нелегким. Новые люди сплетали его жизнь. Их много, они сменяются, перестраивают ряды, приближаются и удаляются, возникают и исчезают. Знаток жоп всех народов по фамилии Стус оказался зоологическим антисемитом. Подкрадывается к Виталику в туалете сзади и писает на штанину. «Никакого нет вреда в том, чтоб обоссать жида». Куда теперь — с мокрыми вонючими брюками? (Увидел как-то Виталий Иосифович на строительном рынке вывеску СТУСЛО — и мочой запахло.) Открытие собственного еврейства оказалось неприятным, неопрятным. Такой вот когнитивный, извините, диссонанс: вроде бы умом понимал — ну еврей, ну и что тут особенного, все равно ничего не поделаешь, Стуса не изменишь и от еврейства своего не избавишься. А душа не на месте, и мысль о своем еврействе Виталик гонит метлой. При этом ему жутко нравилось, как этот Стус надрывно, нежно и очень точно пел у подоконника школьного коридора, собрав кружок чутких слушателей: «Я мать свою зарезал, отца свово убил, а младшую сестренку в колодце утопил». Или: «Я с детства был испорченный ребенок, на папу и на маму не похож, я женщин обожал еще с пеленок, эй, Жора, подержи мой макинтош». Или: «Стагушка не спеша, догожку пегешла, ее остановил милиционер…» И дальше про Абгама и кугочку. О, в изображении национальных особенностей речи Стус достигал внушительных результатов. С каким чувством затягивал он балладу грузинского (армянского? азербайджанского?) разведчика!