Марк Фрейдкин - Опыты

И хотя, признаться, баню я, грешным делом, действительно не слишком люблю, но в целом такая жизненная позиция не может не вызывать уважения, и это лишний раз подтверждает мою давнюю мысль о том, что никакие формы и разновидности культурного досуга — будь то голодание, сыроедение, дзен-буддизм, атлетическая или ритмическая гимнастика, православное или иудаистское неофитство и проч. и проч. и проч. — не плохи сами по себе. Все дело в том, как человек ко всему этому относится и насколько он сознает (или не сознает) бренность и убожество приобретаемого подобным способом душевного благополучия, если о таковом вообще допустимо говорить применительно к нам, несчастным сынам человеческим, погрязшим во всем, в чем только можно погрязнуть. Другой вопрос, что вышеописанное здоровое, не обремененное надстроечными фальсификациями отношение к таким вещам встречается, увы, крайне редко — что ж, будем радоваться хотя бы этому.

Тем временем и безо всякой связи с проблемами голодания мое пребывание в больнице им. Ганнушкина произвело во мне весьма существенный душевный переворот (я здесь вынужден вновь отослать читателя к «Запискам брачного афериста»), одним из следствий которого стало то, что спустя всего два с половиной года я оказался женатым человеком. Разумеется, такое резкое изменение социального статуса тут же сказалось на моем организме, и уже через полгода после начала семейной жизни я лежал в отделении сосудистой хирургии 3-й больницы МПС на предмет венэктомии обеих ног.

Надо сказать, когда мой недуг (варикозное расширение вен и тромбофлебит) развился до такой степени, что начал мешать мне отправлять основные жизненные функции, я, естественно, стал обращаться к разным врачам и специалистам. И, как всегда бывает в таких ситуациях, их (специалистов) мнения кардинально разошлись — одни предлагали мне немедленно ложиться на операцию, а другие, напротив, рекомендовали всевозможные консервативные методы, вплоть до гомеопатии. Но я, верный своему жизненному кредо «болящий член отсечь без промедленья», не колеблясь выбрал первый вариант, хотя, честно говоря, не предвидел радикального исцеления ни в том, ни в другом случае. И уж конечно, не последнюю роль в моем решении сыграло желание еще раз хлебнуть живительной больничной атмосферы. Опять-таки находился в стадии завершения поэтический сборник «Дожди и реки» (последнее на данный момент и, безусловно, наиболее удачное мое обращение к жанру лирической поэзии), а интенсивная семейная жизнь и до последней крайности стесненные жилищные условия (см. все те же «Записки брачного афериста») не давали никакой возможности нанести завершающие мазки на это масштабное полотно моего внутреннего мира.

Стоит ли говорить, что и на этот раз больница вполне и почти во всем оправдала мои ожидания? И в первую очередь самое благоприятное впечатление произвела на меня непосредственно операция, к которой я, признаться, относился сначала лишь как к досадной помехе моим творческим планам и совершенно не предполагал, что она мне так понравится.

Вообще-то, с одной стороны, венэктомия нижних конечностей — мероприятие достаточно серьезное, осуществляемое под общим наркозом и длящееся несколько часов. Но с другой стороны, для сосудистых хирургов это обычная рутинная операция, примерно такая же, как удаление зуба для стоматолога. Причем ввиду длительности процедуры проводится она, как правило, в два приема — сначала одна нога, а потом, где-то через неделю — вторая. Разумеется, мне захотелось внести в это дело какую-то свежую струю, и поэтому я предложил своему врачу, Александру Васильевичу Сухову, с которым у меня с первого же дня сложились очень хорошие приятельские отношения и который, по мнению всех больных, замечательно совмещал в себе черты двух любимых народных героев: Александра Васильевича Суворова и товарища Сухова из кинофильма «Белое солнце пустыни», не тянуть резину и сделать мне обе ноги в один присест. Не могу сказать, что доктор Сухов с огромным энтузиазмом ухватился за мое рацпредложение, но тем не менее мне удалось подвигнуть его на этот беспрецедентный эксперимент, хотя, как я понимаю, диссертационные интересы Александра Васильевича лежали совсем в иной плоскости, и по этой причине его согласие вдвойне делает ему честь.

И вот как-то вечером, когда я по своему обыкновению так припозднился с вечерней прогулки, что Александр Васильевич, отчаявшись дождаться меня, уехал домой, мне передали от него записку следующего содержания: