Луи де Берньер - Бескрылые птицы

За развалинами церкви и римского амфитеатра неожиданно открывается город, что взбирается по склону холма тесным переплетением домов и улочек. Лейла видит домики, весело разукрашенные голубым и розовым, белые минареты мечети и золоченый купол церкви Николая Угодника, слышит крики разносчиков и ремесленников, и ее душа наполняется радостью. Теперь она в своей тарелке, вернулась к благам цивилизации.

Вечером, когда они с Рустэм-беем, отужинав, возлежат друг против друга на оттоманках, а Памук прячется под низким столиком, Лейла говорит:

— Мне нужна служанка.

— В доме полно слуг, — резонно замечает ага.

— Нет, мне нужна собственная служанка, горничная. Очень красивая девочка. Непременно красивая, иначе мои глаза вечно будут на мокром месте. — Она закидывает в рот ломтик пахнущего розой лукума, жует, проглатывает и продолжает: — Помнишь девочку у воды? Не дурнушку, а очень миленькую? Хочу ее в служанки.

Рустэм-бей смотрит на нее, и Лейла улыбается, сияя в нимбе красоты.

— Дурнушка и красавица всегда вместе, — говорит Рустэм-бей. — Я даже считал их сестрами. — Он ненадолго умолкает. — Здесь живет армянин по имени Левон. У него три дочери, они взрослые и будут полезнее, чем ребенок. — Ему вдруг снова приходит в голову, что любовница — отнюдь не дешевое удовольствие.

— Нет. Хочу красивую девочку.

На дальнем конце города отец Христофор, задремавший после ужина, резко очухивается и трясет головой. Ему снова привиделся гадкий сон, где он присутствует на похоронах Господа, только на сей раз ангелы немы, а гроб такой крохотный, что не вместит и младенца.

В особняке Рустэма часы синхронно отсчитывают время.

В полумраке борделя беззвучно плачет Тамара, баюкая на руках сифилитического ребенка, только что рожденного от сотни отцов. Болезнь гноит империю с самого введения обязательной воинской повинности. У младенца перекошенное белое лицо, пустые глазницы, он еле дышит. По одну сторону от Тамары сидит разведенка, по другую — вдова, обеих толкнула на ремесло нищета. Вдова, проститутка со стажем, говорит:

— Не тревожься, сестра, он не выживет.

По лицу Тамары вновь струятся слезы, сердце готово лопнуть, и разведенка обнимает ее со словами:

— Не горюй, сестра, скоро ты вообще не сможешь зачать.

Я не рассказала об этом никому, кроме Дросулы и Лейлы-ханым.

Мама наварила варенья, и я столько съела, что меня чуточку затошнило. Мама не жалеет винограда и сахара, как другие, и в тот день испекли свежий хлеб, и я густо мазала на него варенье, потому и объелась.

Я вышла во двор продышаться, а уже смеркалось, собирался дождь, и все разошлись по домам, гадая, достаточно ли стемнело, чтобы велеть зажигать лампы, и запели соловьи, и одни кошки бродили по улицам, и тут вдруг рядом появился Ибрагим, и я очень удивилась, а он сказал: «Дай поцеловать твою руку, скорее», а я говорю: «Она вся в варенье», а он быстро огляделся по сторонам, взял мою руку и слизнул с пальцев варенье, а меня потом долго трясло, никак не могла прийти в себя, и руки не мыла, потому что не хотела смывать прикосновение его языка.

Стояла ночь, почти весь город спал. Отцу Христофору снился сон, в котором он беседовал с архангелом Гавриилом, не желавшим показать лицо. «Если я покажу лицо, ты погибнешь, — клялся архангел. — Свет сожжет тебя дотла, и ты отправишься в рай хлопьями пепла». Но отец Христофор умолял: «Хоть краешек, я одним глазком!»

«Лучше я покажу перышко из моего крыла», — сказал архангел, и священник увидел огромное белое перо, протянувшееся до горизонта, заполнившее собой все небо и сиявшее, как осенняя луна.

Отец Христофор лежал, оглушенный святым чудом, а пьяница Константин неуверенно пробирался по улочкам армянского квартала, в основном стараясь шкандыбать под снопиками света от масляных ламп, сочившимися сквозь щели ставен. Он то и дело ощупывал стены, удостоверяясь, что идет куда надо, и временами спотыкался о дрыхнущих собак и ослов, от чего испуганно подскакивали и он сам, и потревоженные звери. На заборах и крышах городские коты выпевали угрозы и серенады, а романтические соловьи и дрозды на миндалевых деревьях запускали в ночь мешанину из арий и кантат. Вдалеке слышался чистый голос Лейлы, под аккомпанемент лютни певшей Рустэм-бею последнюю колыбельную, которая исполнялась на греческом и в действительности адресовалась ее желанному, но не рожденному ребенку.