— Да, дядя, — поспешил я согласиться с ним, — конечно же, вопрос встает сам по себе.
— Предметом нашего рассмотрения сегодня является пол, — начал дядюшка. — То есть половой аспект, — поправился он. — Но не будем отклоняться от темы, вернемся к словам, то есть к Слову. Слово, которое было в начале, должно было преодолеть это начало и, стало быть, себя самое, иначе бы оно никогда не родилось и не дошло до нас. Из этого мы заключаем, что слова суть нечто действительное, нечто живое. Они обладают силой, они хотят жить, действовать и размножаться. Поэтому они истекли в доисторические времена из Бога — Слова всех Слов — во вселенную и стали собираться в книгах, наполнять собой аптеки для души, где их систематизировали в каталогах, переписывали и распространяли, но силу размножаться и продлевать свое действие они не утратили, отчего древние греки — кстати, самый умный народ из всех когда — либо существовавших на земле — дали им очень точное и очень важное для тебя и твоих сверстников имя: logoi spermatikoi, по латыни: rationes seminales, что означает на немецком «семя разума». Bref: чему быть, того не миновать, того, что просится наружу, не удержишь внутри, и, конечно же, дорогой мой, этот процесс, который тем более, как правило, повторяется по ночам, — непростое испытание для нашей фройляйн Штарк. Бабские истерики, — пояснил дядюшка. — Не обращай внимания. Тебе не в чем себя упрекать. Слово внедряется в плоть, этого не избежал даже Бог, почивший на кресте в окровавленном теле Своего Сына, и признаюсь: истинное назначение моего ковчега я вижу в том, чтобы сеять logoi spermatikoi наподобие звезд, сыплющихся с неба во время звездопада. Зерна, которые мы сеем, падают где-то на нивы предметно-плотского мира, на плодородную почву, и рано или поздно принесут прекраснейшие плоды.
Я поднял левую бровь. Он тоже.
— Надеюсь, ты меня понял, nepos? Пожалуй, лучше всего будет, если ты при случае намекнешь ей, что твой дядя провел с тобой беседу in puncto puncti. [23] Здесь: на главную тему (лат.).
— In puncto puncti, — повторил я ошарашенно.
Он утер пот со лба.
— Я всегда знал, что ты умный мальчик. Ступай на службу. В четыре у тебя экскурсия, кто-нибудь из ассистентов подменит тебя на выдаче башмаков. Стой! Погоди! — крикнул он вдруг мне вслед.
Я застыл на месте.
— Еще вот какой момент…
Пять шагов до двери. Я затаил дыхание. Еще один момент — теперь уже по поводу рода Кацев?
В коридоре послышалось шарканье множества ног — очередной автобус. Он же должен понимать, что меня ждут! Я медленно повернулся, напомнил о себе деликатным покашливанием, потом осторожно спросил:
— Да, дядя?.. Ты что-то хотел мне сказать?
Но он уже не слышал меня: он улетел к своему отцу-пустынножителю и, наведя на него маленькое солнце своей лупы, двинулся вслед за ним по переулкам чудесного города.
Я поспешил на кухню и, сияя от радости, сообщил фройляйн Штарк, что дядюшка провел со мной беседу in puncto puncti. Она недоверчиво посмотрела на меня.
— Как? — воскликнула она. — Он и в самом деле тебе все объяснил?..
— Да, фройляйн Штарк, он и в самом деле мне все объяснил.
— Ну слава Богу, — сказала фройляйн Штарк и, сняв с плиты таз, в котором только что прокипятила мою испачканную простыню, с многозначительной улыбкой Мадонны поставила его под раковину.
Лето вернулось. Было опять жарко. Жарко как в пекле. В зале пришлось завесить окна. Струящийся сквозь гардины оранжевый свет покрывал лица посетителей краской стыда. Они сонно бродили от Средневековья к барокко, от Востока (шкафы DD-QQ) к Западу (СС-РР). Картины, а вместе с ними смотрители словно расплывались и таяли в ранних удушливых сумерках. Фройляйн Штарк сидела на кухне, сунув ноги в таз с холодной водой, а дядюшка, то и дело оттягивавший пальцем ворот своей сшитой лучшим римским портным сутаны, выпивал по крайней мере столько же воды, сколько вина. Все вокруг поникли от жары, все засыпали на ходу Все, кроме меня. Меня жара не мучила, это неожиданно еще раз вспыхнувшее лето словно оттеснило осень в какую-то туманную даль и облачило немногочисленных посетительниц в такие легкие, воздушные одежды, что надевать им на ноги башмаки было одно удовольствие. Фройляйн Штарк? Она была где-то рядом. но на заднем плане: очевидно, она считала испачканную простыню скорее несчастным случаем, чем грехом. «Это бывает, — сказала себе, наверное, бывшая крестьянка. — Мы, женщины, тут ничего поделать не можем. И если это первая и последняя испачканная простыня — а пока что повода для сомнений нет, — то, пожалуй, можно закрыть глаза на эту историю». Она свое дело сделала — отправила меня в табулярий, к грозному судье, воспитание есть воспитание, это было сделано для моего очеловечения и обращения в христианство, но дальнейшие санкции или poenitentiae [24] Наказания, кары (лат.).
in puncto puncti были не предусмотрены. Bref: я опять, уже в четвертый раз, вывернулся, и, конечно же, свои вечерние чтения я (вернее, не я, а школяр-семинарист) посвятил углублению знакомства с занятнейшими рассуждениями философа Канта о нравственности. Фройляйн Штарк, умевшая читать мысли, похоже, заметила это, во всяком случае, она больше не пыталась лишить меня башмачной должности, а дядюшка, хоть и был озадачен моим интересом к Канту все же радовался, что его nepos занят философией, а не своим каценячьим отростком. «Золотая пора!» — напрашивается отрадный вывод.
Читать дальше