Чарльз Буковски - Женщины

– Для полноты эффекта нужен костюм, – сказала она.

– Мне? Не нужен.

– Нет, мне нужен, чтобы хорошо выглядеть. Она и походила на индеанку. Нос и рот индейские.

Года 23, темно-карие глаза, говорила тихо – и великолепное тело. Она прочла 3 или 4 моих книжки. Ладно.

Мы выпивали еще с часик, затем отправились в постель. Я повыедал ее, но, когда оседлал, сумел только двигать и двигать, без всякого результата. Очень жаль.

Утром я почистил зубы, поплескал на физиономию холодной водой и вернулся в постель. Начал заигрывать с ее пиздой. Она увлажнилась – я тоже. Я влез. Вкрутил его, думая про ее тело, про это крепкое юное тело. Она приняла все, что я мог ей дать. Теперь все получилось. Теперь все просто очень получилось. Затем Айрис отправилась в ванную.

Я вытянулся на спине, думая о том, как все хорошо вышло. Айрис вернулась и снова забралась в постель. Мы не разговаривали. Прошел час. Потом мы сделали все заново.

Мы почистились и оделись. Она дала мне свой адрес и телефон, я оставил свои. Я ей, кажется, взаправду понравился. Макинтош постучался минут через 15. Мы подбросили Айрис до перекрестка рядом с ее работой. Выяснилось, что на самом деле она работает официанткой; танец живота пока был мечтой. Я поцеловал ее на прощанье. Она вышла из машины. Обернулась и помахала, потом ушла. Я наблюдал за этим телом, пока оно уходило от меня.

– Чинаски снова набрал очки, – сказал Макинтош по пути в аэропорт.

– Подумаешь, – ответил я.

– Да мне и самому повезло, – сказал он.

– Да?

– Да. Мне досталась твоя блондинка.

– Что?

– Да, – засмеялся он, – правда.

– Вези меня в аэропорт, скотина!

Я уже три дня торчал в Лос-Анджелесе. На тот вечер у меня было назначено свидание с Деброй. Зазвонил телефон.

– Хэнк, это Айрис!

– О, Айрис, вот так сюрприз! Ну, как оно?

– Хэнк, я лечу в Л. А. Я еду повидаться с тобой!

– Клево! Когда?

– Вылечу в среду, перед Днем благодарения.

– Благодарения?

– И смогу остаться до следующего понедельника!

– Ладно.

– У тебя ручка есть? Записывай номер рейса.

В тот вечер мы с Деброй ужинали в приятном местечке на самом берегу моря. Столики не теснились друг к другу, а кухня была морская. Мы заказали бутылку белого вина и стали ждать еду. Дебра выглядела получше, чем раньше, но сказала, что работа ее грузит. Она собиралась нанять еще одну девушку. А найти кого-нибудь добросовестного трудно. Люди такие неумехи.

– Да, – сказал я.

– Сара не появлялась?

– Я ей звонил. У нас произошла небольшая размолвка. Я ее как бы залатал.

– А ты виделся с ней после Канады?

– Нет.

– Я заказала двадцатипятифунтовую индюшку на Благодарение. Сможешь разрезать?

– Конечно.

– Только не пей сегодня слишком. Ты же знаешь, что бывает, когда ты много выпьешь. Ты становишься мокрой лапшой.

– Ладно.

Дебра нагнулась и тронула меня за руку:

– Моя милая дорогая старая мокрая лапшичка!

Я прихватил только одну бутылку вина на после ужина. Мы выпили ее медленно, сидя в постели и смотря ее гигантский телевизор. Первая программа была паршивой. Вторая – получше. Про полового извращенца и недоразвитого деревенского мальчика. Голову извращенца сумасшедший врач пересадил на туловище мальчика, и туловище сбежало с двумя головами и так бегало по всей округе, творя всевозможные ужасные гадости. Это меня взбодрило.

После бутылки вина и двуглавого мальчика я оседлал Дебру, и для разнообразия мне немного повезло. Я пустил ее в долгий таранящий галоп, полный неожиданных вариаций, изобретательный – и только потом выстрелил внутрь.

Утром Дебра попросила меня остаться и подождать ее с работы. Она обещала приготовить вкусный ужин.

– Ладно, – сказал я.

Я попытался поспать, когда она ушла, но не смог. Мне не давал покоя День благодарения – как же сказать ей, что я не смогу с нею быть. Я переживал. Встал и походил по комнатам. Принял ванну. Ничего не помогало. Может, Айрис передумает, может, ее самолет разобьется. Я мог бы тогда позвонить Дебре утром Благодарения и сказать, что все-таки приду.

Я ходил, и мне становилось все хуже и хуже. Может, потому, что остался у нее, а не поехал домой. Как будто агония затягивается. Ну что же я за говно? Что-что, а играть в мерзкие нереальные игры я умею. Что мною движет? Я что – свожу какие-то счеты? Разве могу я по-прежнему твердить себе, что все дело в исследованиях, в обычных штудиях фемины? Вокруг меня всякое происходит, а я об этом и не думаю. Не считаюсь ни с чем, кроме своих эгоистичных, дешевых удовольствий. Я – как избалованный старшеклассник. Да я хуже любой шлюхи; шлюха только забирает денежки и больше ничего. Я же забавляюсь с жизнями и душами, как будто они – мои игрушки. Как могу я называть себя человеком? Как могу писать стихи? Из чего я состою? Я – подзаборный де Сад, только без его интеллекта. Убийца прямее и честнее меня. Или насильник. Мне ведь не хочется, чтобы с моей душой играли, насмехались над ней, ссали на нее; хотя бы это мне понятно. Я вообще никуда не годен. Я чувствовал это, расхаживая взад-вперед по ковру. Ни-ку-да. Хуже всего, что я схожу именно за того, кем не являюсь: за хорошего человека. Мне удается проникать в чужие жизни, потому что люди мне доверяют. Я делаю свою грязную работу по-легкому. Пишу «Любовную историю гиены».