Чарльз Буковски - Женщины

– О, заходи, Генри!

Я так и сделал. У нее сидел какой-то парень. Но он был очевидным гомосексуалом, поэтому я не принял на свой счет.

– Это Ларри, мой сосед. Он живет в глубине двора.

Мы пожали друг другу руки, и я сел.

– Есть тут чего-нибудь выпить? – спросил я.

– Ох, Генри!

– Я могу за чем-нибудь сходить. Я б захватил с собой, только не знал, чего ты хочешь.

– О, у меня кое-что есть. Дебра скрылась в кухне.

– Как дела? – спросил я у Ларри.

– Дела были не очень, но теперь лучше. Самогипнозом занимаюсь. Просто чудеса со мной творит.

– Что-нибудь выпьешь, Ларри? – спросила из кухни Дебра.

– Ой нет, спасибо…

Дебра вышла с двумя бокалами красного вина. Ее дом был чересчур украшен. Везде что-то стояло. Дом был дорого загроможден, и маленькие динамики едва ли не отовсюду играли рок-музыку.

– Ларри практикует самогипноз.

– Он сказал.

– Ты не представляешь, насколько лучше мне спится сейчас, ты не представляешь, насколько лучше я сейчас соотношусь, – сказал Ларри.

– Думаешь, стоит и нам попробовать? – спросила Дебра.

– Ну, трудно сказать. Но я знаю одно – мне помогает.

– Генри, я устраиваю вечеринку на День всех святых. Приходят все. Может, и ты подъедешь? Как считаешь, кем он может нарядиться, Ларри?

Они оба посмотрели на меня.

– Ну, я не знаю, – сказал Ларри. – В самом деле не знаю. Может быть?… ой, нет… вряд ли…

Блямкнул дверной звонок, и Дебра пошла открывать. Пришел еще один гомосек, без рубашки. В волчьей маске с большим резиновым языком, болтавшимся из пасти. Гомик был чем-то раздражен и подавлен.

– Винсент, это Генри. Генри, это Винсент… Винсент меня проигнорировал. Он остался в дверях со своим резиновым языком.

– У меня был жуткий день на работе. Я там больше не могу. Наверное, уволюсь.

– Но, Винсент, что же ты будешь делать? – спросила его Дебра.

– Не знаю. Но я могу много чего. Я не обязан за ними говно жрать!

– Ты на вечеринку придешь, правда, Винсент?

– Конечно, я уже который день готовлюсь.

– Ты выучил свою роль в пьесе?

– Да, но в этот раз, по-моему, нам лучше пустить пьесу до того, как пустим игры. В прошлый раз мы еще до пьесы так нарезались, что не отдали пьесе должного.

– Ладно, Винсент, так и сделаем.

С этим Винсент и его язык повернулись и вышли за дверь.

Ларри поднялся.

– Ну ладно, мне тоже пора. Приятно было, – сказал он мне.

– Давай, Ларри.

Мы пожали руки, и Ларри ушел через кухню и черный ход к себе домой.

– Ларри мне здорово помогает, он хороший сосед. Я рада, что ты с ним по-доброму.

– Да он нормальный. Как ни верти, а он раньше пришел.

– У нас с ним секса нет.

– У нас тоже.

– Ты меня понял.

– Я лучше схожу куплю нам чего-нибудь выпить.

– Генри, у меня всего полно. Я же знала, что ты придешь.

Дебра наполнила бокалы. Я смотрел на нее. Молодая, но выглядит так, словно только что из 1930-х. Черная юбка, доходившая докуда-то между коленом и лодыжкой, черные туфли на высоком каблуке, белая блузка со стоячим воротничком, бусы, серьги, браслеты, рот в помаде, много румян, духи. Сложена хорошо – славные груди и ягодицы, – к тому же она покачивала ими, когда ходила. Она постоянно зажигала себе сигареты, и везде валялись окурки, измазанные ее помадой. Я как будто попал в детство. Даже колготок Дебра не носила и то и дело поддергивала длинные чулки, показывая самую чуточку ноги, самую капельку колена. Из тех девушек, которых любили наши отцы.

Она рассказала, чем занимается. Какая-то запись судебных заседаний, юристы. От этого у нее ехала крыша, но зарабатывала она прилично.

– Иногда я рявкаю на своих помощников, но потом перегорает, и они меня прощают. Ты просто не знаешь, какие они, эти юристы проклятые! Хотят всего и сразу, а что на это нужно время, им накласть.

– Юристы и врачи – самые переплачиваемые, избалованные члены нашего общества. Следующим в списке – любой автомеханик из гаража на углу. За ним можешь вписать дантиста.

Дебра закинула ногу на ногу, и юбка у нее слегка задралась.

– У тебя очень красивые ноги, Дебра. И ты умеешь одеваться. Ты напоминаешь мне девушек в дни юности моей мамы. Вот когда женщины были женщинами.

– Умеешь ввернуть, Генри.

– Ты меня поняла. Особенно это правда в Лос-Анджелесе. Как-то раз, не очень давно, я уехал из города, а когда вернулся – знаешь, как понял, что я снова дома?

– Ну, нет…

– По первой женщине, что прошла мимо по улице. На ней юбчонка была такая короткая, что виднелась промежность трусиков. А сквозь их передок – прошу прощения – видны были волосики ее пизды. И я понял, что вернулся в Л. А.