Сандро Веронези - Спокойный хаос

— Нет? Тогда, знаешь, я бы мог его разбить, мне на самом деле, ох, как хочется шваркнуть его об землю и посмотреть, как он разлетится на мелкие кусочки, но у меня есть идея и получше.

Посмотри, что я сделаю.

Енох встает, пересекает скверик и подходит к мусорным ящикам. Но не бросает телефон в ящик, а осторожно кладет его на крышку, и его мобильник остается лежать там, поблескивая на солнце. Енох возвращается и садится рядом со мной.

— Пусть полежит. Посмотрим, что будет. Спорим, что прежде чем твоя дочь выйдет из школы, его кто-нибудь заметит, остановится, посмотрит по сторонам и, как ни в чем не бывало, сунет в карман, в полной уверенности, что это подарок судьбы. Я бы с удовольствием остался полюбоваться этим зрелищем вместе с тобой, но, к сожалению, через двадцать минут у меня встреча, надо бежать. Свою машину я подарил консьержу из нашего дома, нужно пойти к нотариусу зарегистрировать смену владельца автомобиля.

Эту последнюю фразу он произносит с каким-то озорным энтузиазмом, таким тоном обычно знакомые мужики доверительно сообщают, что сняли однокомнатную квартиру для своей любовницы. Дом, акции, автомобиль, мобильный телефон: так раздевается западный мужчина. Вот в чем было дело: Енох казался усталым, изможденным, даже выдохшимся, а на самом деле он был просто свободен… Я снова взглянул на его листок, на четыре как бы наспех набросанные строчки, кажется, они написаны уже из Зимбабве, вылезли из-под нагромождения примитивных языков, на которых там и разговаривать-то толком не умеют.

— Может быть, это и неважно, — роняю я, — но в твоем заявлении есть повторение, ты заметил?

Енох, как верблюд, вытягивает шею, чтобы посмотреть на листок.

— «Настоящим заявлением заявляю …»

— Хм, ты прав. У тебя есть ручка?

Я даю ему ручку, и он зачеркивает слово «заявляю». А сверху пишет «уведомляю», отдает мне ручку и складывает лист вчетверо.

— Спасибо, — благодарит он и кладет листок в карман. Потом встает со скамейки, и мне надо бы встать.

— Ладно, я пошел, а то опоздаю.

Я смотрю на него, вполне возможно, что я его вижу в последний раз, нужно бы его обнять на прощание, но его вспотевшее, дряблое тело вызывает у меня дрожь отвращения, и я ограничиваюсь тем, что протягиваю руку. Он слабо пожимает ее.

— Ты был лояльным коллегой, Пьетро.

— Ты тоже, — заверяю я его. — Дай знать, как приедешь на место.

— Я напишу тебе письмо, там это единственный способ общения. Дай мне твой адрес.

— Улица Дурини, дом 3. Написать?

— Да нет, не надо, и так запомню, — дотрагивается он до своего виска. — На моем жестком диске теперь уже много свободного места.

Какая-то женщина проходит мимо мусорного ящика, на котором лежит мобильник. Она его заметила, на мгновение приостановилась — заколебалась, но потом решительно пошла дальше. А мы никогда и не узнаем, насколько велик был у нее соблазн.

— Она спасена, — говорю я.

Но, кажется, Еноху не верится, он провожает ее взглядом до тех пор, пока она не исчезает из виду. Потом оборачивается ко мне и улыбается.

— Знаешь, — смущенно признается он, — после того, как я принял это решение, я вдруг почувствовал себя мудрым, и посему хотел бы дать и тебе один добрый совет, с твоего разрешения, разумеется.

Не знаю, как это произошло, но мы почти вплотную подошли друг к другу — я чувствую запах его пота, его несвежее дыхание — мне это неприятно, надо сделать шаг назад.

— Конечно.

— Знаешь, просто так, даже если ты в советах и не нуждаешься.

— Хороший совет никогда не повредит.

— Тогда вот что я тебе посоветую, — он снова приблизился ко мне, и снова мы стоим слишком близко друг к другу, — как только ты почувствуешь, что тебе невмоготу, бросай все на свете. В любом случае при любых обстоятельствах — бросай все. Никогда не нужно терпеть. Не терпи, никогда, слышишь.

Вот какой мужик оказывается, этот Енох. А в Африку его забросило проклятие, которое по неосторожности вырвалось у него. Несколько секунд он в упор на меня смотрит, мы все еще стоим вплотную друг к другу, и я чувствую, признаюсь, как от него нещадно несет вонючим потом, эта острая вонь словно высекает его слова в мраморе проксемической осады его тела, обложившего меня, в течение нескольких секунд он явно наслаждается моим замешательством, а потом отступает, пожимает плечами и идет прочь. Он шагает быстрым шагом, конечно, но даже и не пытается перейти на бег. Проходит он и около своего мобильного, но, даже не удостоив его взглядом, пересекает улицу; постепенно его фигура превращается в серую маленькую головку, плавно удаляющуюся от цепочки выстроившихся на стоянке машин, а потом исчезает за поворотом, как и та женщина, что не взяла чужой мобильник.