Сандро Веронези - Спокойный хаос

Ну вот, песня закончилась, и из стерео раздаются аплодисменты и крики. Певец что-то говорит, но я не могу разобрать слов — я понял только «old selection» [58] Старая подборка (англ.). . Должно быть, он объявит название следующей песни, он говорит: «It's called» [59] Она называется (англ.). , — и что-то там еще, и его слова сопровождаются овациями, потом вступление: очень грустно звучат аккорды гитары, потом, наконец, голос начинает петь, медленно, томно. «This is the place», поет голос. Клянусь. «Remember me?» Ах. Как же, как же, конечно, я тебя помню… «We've been trying to reach you…»

Вот именно, трудно было это не заметить, песенка ты моя. Давай, выкладывай, что там у тебя дальше…

«This is the place. It won't hurt, it will not hurt» [60] Это место не причинит тебе зла, оно не может сделать тебе ничего плохого (англ.). .

Что правда, то правда, здесь мне неплохо. Я не чувствую боли, особенно здесь, в этом месте. И знаешь, песенка: просто фантастично вести с тобой диалог. Скажи мне, как ты на это смотришь? Что ты думаешь по поводу моего такого странного образа жизни? Что, по-твоему, мне нужно делать в общих чертах? Я ничего больше не понимаю, певец начинает шамкать слова, а потом их и вовсе забивает музыка. Красивая, томная мелодия, конечно, но меня интересует текст. «Recognition», «face», «empty» [61] Признание, лицо, пустой (англ.). — мне удается уловить только отдельные слова, какие-то куски: «to go home», «at the bottom of the ocean» [62] Иди домой, на дне океана (англ.). , и снова «face»… Кто его знает, что ты там пытаешься мне рассказать, песенка, о чем таком важном ты говоришь, я ничего не понимаю. Впрочем, я отдаю себе отчет, если бы я все понимал, все было бы слишком просто: ведь и предсказания дельфийских оракулов были неисповедимы, и каждый человек их интерпретировал по-своему. Не говоря уже о том, что в таких делах всегда есть темная сторона, что-то скорбное, слишком сложное, и лучше бы об этом вовсе не знать. И потом, может быть, просто я понимаю только фразы, адресованные мне лично. Может быть, так все и задумано. А почему бы и нет? Ведь не только я один слушаю эти песни.

«…'cause it's time to go home» [63] Потому что настало время вернуться домой (англ.). .

Например, эту фразу я прекрасно понял, и действительно, все правильно: мне пора домой. Последние куплеты я не понимаю, песня заканчивается, а я, да, да, я возвращаюсь домой. Это подтверждает полный удовлетворения звонкий хлопок закрывающейся сверхбронированной дверцы моего автомобиля — скломп : пора домой. Спасибо, песенка, спасибо тебе, дорогая, за аплодисменты, которыми ты меня сейчас вознаграждаешь, продолжительными, искренними, несмолкающими аплодисментами: никто никогда в жизни мне так не аплодировал, знаешь. Однако бывает и так, что такие аплодисменты, от души, именно то, что нужно, чтобы ты успокоенный, безмятежный и расслабленный вернулся домой, а на сердце у тебя — сплошной хаос и покой…

Не успел я войти в дом, как сразу почувствовал запах. Наверное, это окуриватель, подумал я, на дворе — как летом, значит могут быть и комары. Или они зажигали ладан, у Лары всегда был целый запас ароматических палочек, или горит большая пахучая свеча, такие сейчас в моде. Я иду по коридору, в доме тихо, все погружено в темноту, только на стене пляшут голубовато-серые отблески экрана работающего в гостиной телевизора, и там очень сильный запах. Я блуждаю взглядом по полутемной комнате, и на какое-то мгновение, сам не знаю почему, перед моими глазами предстала сцена самоубийства, как будто я один из тех несчастных, который, вернувшись однажды домой, видит, что его отец висит на крючке от люстры, или сын, или брат. И это не случайная смерть, мне знакомо это ощущение, а именно самоубийство: ужасное, как прикосновение ледяных пальцев к телу. У меня даже мурашки успели проползти по коже, прежде чем мои глаза привыкли к темноте, и я увидел Карло. Вон он, естественно, живой, сидит на диване и возится с зажигалкой и куском фольги, изо рта у него торчит серебряная трубочка. В эту минуту он как раз подогревает пламенем алюминиевую фольгу и через трубочку вдыхает дым, поднимающийся от нее. Он проглатывает дым, как будто это кусок чего-нибудь твердого, откидывается на спинку дивана и смотрит на меня с выражением сфинкса. Я принюхиваюсь к странному запаху, распространяющемуся по комнате, сладковатому и резкому — это не гашиш, и марихуана тоже так не пахнет…

— Опиум, — прокомментировал Карло.

Я ощупываю глазами всю комнату, я страшно напуган: телевизор включен на канале MTV, но звук отключен, искусственный аквариум с нарисованными рыбками поблескивает на книжной полке, на столе все, что осталось после игры в кости «Yahtzee», Клаудии здесь нет , но все равно у меня закипает бешеная ярость, мне с трудом удается держать себя в руках, и сдерживаюсь только потому, а это мне, по правде говоря, очень дорого стоит, что думаю, что не дать ярости прорваться — это просто драгоценный дар. Тем не менее, я просто не могу удержаться от мысли, что он, мой брат, — настоящая сволочь. Вы только посмотрите на него: в первый раз в жизни он провел вечер с девочкой, и сейчас чем занимается? — небрежно развалившись на диване, он покуривает опиум во имя своего, будь он трижды проклят, мифического героя…