Сандро Веронези - Спокойный хаос

Сейчас уже Пике со своим рассказом начал меня раздражать, я все больше чувствую себя не в своей тарелке. Но хуже всего то, что он рассказывает мне все это, дико вращая глазами, так что мне чудится, что он сумасшедший, а я ведь годы проработал с ним в одном офисе, а вот сейчас он сидит рядом со мной в моей машине: ощущение не из приятных, нужно сказать. И все же, во всем его рассказе было что-то такое правдоподобное, и поневоле я ему поверил. Я представлял себе, что его Франческа пала жертвой какого-то жуткого синдрома, который временами дает о себе знать: на какое-то мгновение, даже не подозревая об этом, она теряет ежедневный самоконтроль, который помогает ей настырно прикрывать банальностями зло, что она вынашивает внутри себя — ей уже до смерти надоел мужик-казуар, с которым она имела несчастье так необдуманно связаться, тем не менее, она еще окончательно не созрела, чтобы признаться себе в этом. Так что, в конце концов, я не стал задумываться, кто же из них двоих свихнулся, из рассказа Пике мне показалось, что оба они были ненормальными, до отчаяния ненормальными, но абсолютно безвредными для всего остального мира, где сходят с ума люди, уверенные, что любят друг друга, однако потом они замечают, что это не так, и никогда так не было, что их любовь была не что иное, как всплеск серотонина в критический момент их жизни, и тогда они начинают друг друга ненавидеть и наносить друг другу смертельные раны до того дня, пока не расстанутся навсегда. Именно поэтому рассказ Пике мне не понравился, и я чувствовал себя неловко. Но кроме всего прочего, мне было интересно, меня снедало какое-то нездоровое любопытство, что же такое сказала Франческа в тот вечер, и мне было непонятно, то ли Пике нарочно об этом не упомянул, то ли просто был настолько потрясен, что даже не заметил, что не сказал мне об этом. И это тоже было мне неприятно. Он снова замолчал, но я чувствовал, что он не закончил. Я же только и смог, что взглянуть на часы на панели машины: 15:50. В худшем случае его визит мог продлиться еще полчаса, потом Клаудия выйдет из школы, и все закончится.

— Сегодня утром я был у Тардиоли, — после затянувшейся паузы сообщил мне Пике. — Это единственный мой свидетель. Он знает, что я не псих какой-нибудь.

— И что ты ему сказал?

— Хотя, в общем-то, все может быть. Голова у меня просто идет кругом: жена меня преследует, сын болен, а еще и это проклятое слияние, оно нас всех просто сведет в могилу… А может быть, Франческа ничего такого и не говорила, а это все я, действительно это я так слышу, потому что у меня шарики начинают заходить на ролики. Если бы в тот вечер не было Тардиоли, послушай, я бы действительно обратился к психиатру. Так было бы проще: доктор, я слышу слова, которые никто не говорит, я болен, вылечите меня, пропишите мне какие-нибудь капельки. Точка. Было бы гораздо проще. Но Тардиоли в тот вечер был с нами, и он все слышал и видел. Перво-наперво сегодня утром я пошел к нему. Я так надеялся, клянусь тебе, что он уже ни о чем не помнит, не помнит ни о каком белье, которое нужно было выбросить в окно, ничего-ничего не помнит. Я надеялся, что он посмотрит на меня, как на придурка…

— А он?

— Его не было дома. Он был в Париже. Угадай зачем? Слияние!

Тут Пике рассмеялся и достал из кармана мобильный, включил его и вызвал такси. Все еще шел дождь, но уже не такой сильный. Он не помнил название улицы и спросил у меня, я ему подсказал, он подождал, пока ему не назвали номер машины, потом снова выключил телефон.

— Ну, ладно, Пьетро, я пошел, — сказал он. — Извини за беспокойство, правда, но мне нужно было кому-то излить душу. Я, наверное, кажусь тебе эгоистом: ты вот здесь со своим крестом, а я тебя обламываю со своими глупостями. Но у меня просто сил больше не было хранить всю эту горечь в душе, тем более после вчерашнего…

— Да ладно тебе извиняться. Правильно сделал, что выплеснул все.

— Знаешь, в офисе ни с кем нельзя поговорить. У меня нет настоящих друзей. Ты единственный человек, которому я доверяю. Может быть, потому, — он хохотнул — что когда-то я был к тебе несправедлив…

— Да ладно тебе, все уже забыто.

— Конечно…

Он обнял меня и поцеловал, а потом сказал: «Мужайся» и вышел из машины — какой абсурд, шел дождь, у него не было зонтика, а такси еще не подъехало. Он обошел машину вокруг и склонился к моему окну, жестом попросил меня опустить стекло. Я открыл окно.

— Думаю, что тебя не надо предупреждать, чтобы ты никому ничего не говорил об этом. Мы и так в офисе уже все слишком ранимые: если кто-нибудь об этом узнает — мне конец.