Сандро Веронези - Спокойный хаос

Как на это реагируют люди, для меня не имеет особого значения, хотя именно это самое удивительное во всей истории. Обо мне уже знают все, еще и потому, что я это не скрываю, да и как такое скроешь, разве можно скрыть тот факт, что весь день ты просиживаешь перед школой? Здесь об этом знают все: и учителя, и вахтеры, и родители, и бармены, и продавцы в газетных киосках, и полицейские — тот, что дежурит утром, даже место на стоянке для моей машины оставляет; реакция этих людей — смесь уважения и сострадания, но поскольку мы близко не знакомы, никто из них не берет на себя смелость как-то комментировать мое поведение, они даже не заговаривают об этом. Я нахожусь здесь с восьми утра до половины пятого, и для них это нормально. Может быть, сказал я себе, они считают меня важной особой: неожиданно я сделал открытие, что быть директором одной из компаний pay TV [20] Платное телевидение (англ.). , абонентами которой они являются, очень даже престижно. И если после смерти жены ты повел себя как-то странно, но явно безобидно для окружающих, — каждый день во дворе школы дочери ждешь, когда она выйдет после уроков, — тебя спасает твой престиж: в глазах этих людей он имеет немалое значение. Естественно, это неправильно. Было время, когда и я, как все, боролся против такого положения вещей, но до сих пор все осталось по-прежнему. Если себя так ведет человек, относительно богатый и влиятельный, как, например, я, странности его поведения оправдывают и относятся к ним с уважением, если же на это отважится, ну скажем, разнорабочий, его сразу же заподозрят в чем-то нехорошем. Может быть, я и ошибаюсь, хорошо бы, чтобы это было так, это значило бы, что мы не зря боролись, но, по-моему, все осталось по-прежнему. Я это вижу и чувствую по себе: простой человек ведет себя так, словно я оказал ему честь своим здесь присутствием. Посторонние — не проблема.

Несколько по-иному реагируют на это дело мои друзья и родственники, их отношение еще более поразительно. Ведь между нами доверительные отношения, и они этим пользуются: им кажется, что это дает им законное право задавать мне вопросы, возражать мне, разубеждать меня, и все же, поговорив со мной несколько минут, они отказываются от своих попыток переубедить меня. И те, что приезжали ко мне сюда, и те, что ограничились разговором по телефону, быстро смирялись с мыслью, что я буду по-прежнему ждать свою дочь возле школы. Странно, насколько просты некоторые вещи: они с этим просто-напросто согласились, и все. Я прекрасно понимаю, что сначала все подозревали, что я рехнулся, и первая попытка общения со мной была простая проверка: не поехала ли часом у меня крыша? Но крыша у меня не поехала, и отвечая на их вопросы, говоря чистую правду, я им это доказывал. Я сижу здесь и не делаю ничего плохого, я не запустил работу и по-прежнему слежу за своим внешним видом, не пренебрегаю ни одной из моих обязанностей, и у меня даже есть, можно сказать, бессрочное разрешение моего шефа, о горькой судьбе которого, впрочем, еще никто не знает. И они просто вынуждены были согласиться с существующим положением вещей. Несколько дней подряд мне приходилось повторять одни и те же слова огромному количеству людей: и моей секретарше, и моему брату, и моей свояченице Марте, и тете Дженни, и моим двум коллегам, Еноху и Пике — и надо же, даже мой отец позвонил мне из Швейцарии, он забеспокоился, что это со мной происходит. С каждым из них я объяснился только один раз, и никого мне не пришлось убеждать дважды, по-видимому, мои аргументы оказались для них достаточно вескими. Более того, у меня даже создалось впечатление, что успокоившись, они стали мне немножко завидовать, почти все. А создалось у меня такое впечатление потому, что я их хорошо знаю, знаю, что никто из них не чувствует себя вполне счастливым, хотя, может быть, в последнее время их преследует какое-нибудь неблагоприятное стечение обстоятельств, и это осложняет их жизнь, но мне об этом неизвестно. Однако они не сомневаются, что я страдаю, но в этом-то они и ошибаются, им даже в голову не может прийти, что это не так. Сначала они воображают себе, что я, как бомж, торчу перед школой дочери, но потом, убедившись, что я в здравом уме и, что уже совершенно для них неожиданно, наслаждаюсь тишиной и покоем этого места, начинают задумываться о собственных огорчениях, и о том, как было бы хорошо, если бы и они тоже могли обосноваться в какой-нибудь точке планеты и вкусить там хоть немного покоя, стоит только им решиться на это, сделать что-то такое, типа: «Я остаюсь здесь, а вы можете продолжать и без меня». Но это не то, что сделал я, а только то, что хотели бы, но не могут сделать они. Они мне завидуют именно в этом смысле.