Михаил Литов - Московский гость

— Многие не понимают, какой смысл я вкладываю в эти слова — «калики перехожие». А иные даже полагают, что я и сам не знаю, что они означают. Неправильно, я знаю, очень даже знаю. А смысл, который я в эти слова вкладываю… ну что тебе сказать, парень?.. ты-то, наверно, понял! Да, я ироничен. А скажи, могу ли я быть другим после всего, что пережил и передумал? Я не ироничен по отношению к себе и к человеку как таковому, человеку в целом. Слишком много трудилась над нами природа, чтобы я теперь сидел да посмеивался над итогами ее труда. Но я ироничен, когда люди приходят к нам в Кормленщиково, делают серьезные лица, тянутся за мной хвостиком, внимают моим затверженным урокам и воображают себя не только теми единственными, кому я хочу рассказать какую-то исключительную правду, но отчасти даже и богатырями духа. Вот именно что отчасти! И в этом «отчасти» нет ни бескорыстия, ни той нищеты, что служит пропуском в рай, ни подлинной тяги к странствиям, к поискам пупа земли и исчезнувших, но сохранивших свое тайное значение городов, ни тем более настоящего героизма, того, что способно творить чудеса. И присваивая этим людям, которые, имея такое «отчасти», сами становятся лишь отчасти людьми, высокое имя калик перехожих, ими безусловно незаслуженное, я ироничен до крайности, до последнего допустимого предела, положенного мне как приличному человеку и должностному лицу, экскурсоводу…

Виктор словно видел в темноте и читал с листа, столь ясно и стройно звучали его фразы. Григорий почти не слушал и, разумеется, не отвечал. Он угрюмо смотрел в ночь, которая, бродя по углам комнаты, то и дело вдруг прессовалась в какие-то автоматы, имеющие, может быть, давнее поручение извергать слова вместо Виктора, поскольку сам он уже не испытывал нужды говорить то, что отлично продумал и не раз высказал. За стеной безмятежно спала Вера, и Григорий вяло завидовал ей. Он ворочался с боку на бок, кровать скрипела под ним.

— Вот скрипит под тобой кровать, — сказал Виктор, — это значит, что ты не находишь покоя, тебя одолевают мысли…

Под шум слов Григорий оделся, затем вышел в сени, а из них на улицу. В полноте жизни, подаренной Виктору общением с душой великого поэта, сестрой и каликами перехожими, нашлось местечко и для Григория, поскольку Виктор был бесконечно добр. Но от слов, налетавших на эту полноту пенящимся прибоем, следовало хотя бы иногда отдыхать. Григорий миновал спящий поселок и вышел на дорогу, ведущую в Беловодск. В стороне от дороги тенью шевельнулась гора с Воскресенским храмом на вершине.

Тем временем истерзанный Членовым нос Мартына Ивановича распухал, терял форму, с которой окружающие успели в общем примириться, становился отвратительным наростом на высохшей коре дерева, бугром на бледной бесплодной землице. Летописец поспал несколько часов. Он и проспал бы свой ежеутренний кремлевский обход, но сознание долга пробудило его, подняло с кровати и заставило выйти на улицу. Дежуривший у входа в кремль милиционер чему-то радовался, может быть подвыпив, он не включил Шуткина в поле своего зрения с безусловной достаточностью, но в высшем смысле, в абстрактном и непостижимом смысле он ой как усмехнулся ему, и вслед за этой триумфально-бессмысленной усмешкой страж порядка изобразил, будто выхватывает из кобуры пистолет и стреляет в старика. Бах! бах! Такая была у него праздничность. Однако Шуткин не пожелал разделить с ним его веселье и пасмурно прошел мимо милицейской клоунады.

С другой стороны, там, где почему-то не было никакого поста и никакой милиционер не комиковал, в кремль вошел Григорий Чудов. Мартын Иванович, заложив руки за спину, пустился совершать свои обычные круги. Григорий с сомнением взглянул на его нос, который был либо оптическим обманом, либо самостоятельным существом, с полным основанием отметавшим претензии Мартына Ивановича на право лепиться к нему. И все же Мартын Иванович лепился, даже если это не доставляло ему истинной радости. Да и что могло его радовать после пережитых ночью ужасных видений?

Григорий скоро догнал летописца, быстро шагавшего лишь в собственном воображении, и, поскольку ему надо было убить время, спросил, когда откроются кремлевские музеи и храмы. Мартын Иванович подробно описал способы деятельности беловодского очага духовной и культурной жизни. Затем он перешел к обуревавшей его тревоге, разбивавшейся на два пункта, которые явно стремились к слиянию в одно целое. Первым пунктом шел раскалившийся в руке прежнего градоначальника символический ключ. Необъяснимое явление, не правда ли? Живописуя дальше, Шуткин призвал своего нового друга согласиться, что по меньшей мере странными выглядят и деяния Кики Моровой, секретарши нынешнего мэра, в особняке на Кузнечной. Тревога же старика состояла в том, что, исходя из этих двух пунктов, он вправе сделать вывод о противоестественном характере современной беловодской власти.