Михаил Литов - Московский гость

Питирим Николаевич был доволен тем, как он разъяснил следователю свою позицию, с одной стороны, обелил Руслана, а с другой, и себя выставил не совсем уж в невыгодном свете. Особенно убедительной ему представлялась та вальяжность, до которой он взошел в своем красноречии, уж она-то откроет следователю глаза на то, с кем он имеет дело, а заодно и поднимет в его восприятии авторитет Руслана. Следователь, довольно молодой еще человек с глубокими залысинами и ничем не примечательной наружностью, постоянно делал что-то со своим носом, двигал им, заостряя, гнул его кончик к верхней губе, как бы скапливая в нем внезапно всю ту серьезность, с какой он относился к службе. Он слушал писателя добросовестно, однако его взгляд был преисполнен не только внимания, но и сожаления по поводу наивности Питирима Николаевича, позволявшего себе довольно нелепые со следовательской точки зрения высказывания.

— Вы, Питирим Николаевич, человек известный, как и Лев Исаевич, и мы к вам относимся с полным уважением, — сказал он, когда Греховников умолк.

— Но я известен вам, должно быть, как автор всяких криминальных бульварных историй, — тотчас догадался Питирим Николаевич.

Следователь доложил:

— Так точно!

— Это несправедливо, — горячо возразил писатель, — эти криминальные бредни я пишу между делом… чтобы иметь кусок хлеба… а ведь с другой стороны… есть и другая сторона моего творчества, не идущая ни в какое сравнение с известной вам, и уж там-то, осмелюсь заметить, я неподражаем и, главное, абсолютно серьезен, основателен!

— Мы по праву читателей выбираем то, что нам близко и нравится, а другой стороны, о которой вы сказали, не знаем совсем, — спокойно растолковал следователь. — Так я, Питирим Николаевич, хочу все-таки, чтобы вы поняли мою мысль и, собственно, наше милицейское отношение к делу, вообще и в частности к тому, которое мы с вами обсуждаем. Таких, как вы с Львом Исаевичем, не так уж много, а в нашем городе и вовсе раз, два и обчелся. И прошло время, когда даже мы, стражи порядка, смотрели на людей культуры и искусства как на объект охоты. Не только мы, но даже и Ленин называл вашего брата, извиняюсь, говном. А теперь мы освободились от этого предубеждения, от этого не годящегося для современности предрассудка, понимаем значение вашей с Львом Исаевичем деятельности, уважаем ее и сто раз подумаем, прежде чем ворваться к вам, бряцая оружием или наручниками. А этих юношей, вроде Полуэктова, их море-океан, тьма, а головы у них — обратите внимание — как правило маленькие, в головах этих соответственно узкие мысли, и на них невозможно смотреть без содрогания и подозрительности, поскольку эти мысли чаще всего ничего хорошего, разумного и светлого в себе не содержат.

— Но ведь из такого общего взгляда на молодежь нельзя делать вывод, что конкретный юноша Руслан виновен, — заметил Питирим Николаевич полемически.

— Никто такого вывода и не делает, то есть пока не появляются факты и доказательства. Но среди всевозможных фактов важнейший тот, что мы вынуждены смотреть на юношество как на источник зла, ибо они — среда, масса, в общем и целом нездоровая. Отвлекитесь на минуточку от своего протеже и представьте себе, что я предлагаю вам поиметь дело с неким абстрактным юношей. Не будете же вы отрицать, что у вас сразу станет нехорошо на душе, сожмется сердце от недобрых предчувствий и что вы постараетесь под любым благовидным предлогом уклониться от такого рода знакомства? То-то и оно! Таково истинное положение вещей. И не случайно именно юношество составляет косяк находящегося в местах лишения свободы контингента. Так зачем же сидеть в этих самых местах вам, если следует сажать их? А сажать надо. Иногда фактически упрятывать чуть ли не на всегда, а порой можно придать делу такой характер… что сделано, мол, для острастки.

Питирим Николаевич сидел как на иголках, душа его закипала праведным гневом, он был готов к знакомству с каким угодно юношей и разделить с юношеством все те тяготы и лишения, на которые его обрекало бесчеловечное следовательское мировоззрение.

— Я вижу, вам ничего не стоит исковеркать судьбу человека! — выкрикнул он наконец, устремляя на резонера исполненный презрения взгляд.

— Не надо так говорить, — мимолетно обиделся следователь и в знак осуждения побарабанил пальцами по столу. — Мы же понимаем недочеты вашей работы, у вас художественность, и всех тонкостей нашей профессии вы не знаете, отсюда и вымыслы, которые мы вам любезно прощаем. Но и вы поймите: раз уж я что-то говорю по существу дела, вам, непосвященному, лучше принять сказанное мной на веру, а не артачиться. Я скажу больше… Не стоит волноваться из-за этого парня, с ним все будет в порядке. В этом секрет данного дела, и я вам его открываю как человеку, которого глубоко уважаю и чье творчество чту. Видите ли, общественность пошумит, а потом остынет да и забудет вашего Руслана. Уверяю вас, в зале суда вы не увидите ни одного из тех, кто сейчас во все горло вопит, что не успокоится, пока не добьется для него чуть ли не высшей меры наказания. Ну а с учетом сказанного, стоит ли воспринимать всерьез предстоящий процесс, судебные тары-бары и все такое? Вот увидите, ему дадут, самое большее, условный срок, приняв во внимание его юный возраст, чистосердечное раскаяние и то время, что он просидит под следствием.