О чем он подумал в первую очередь? Стал считать, сколько не видел отца. Вышло почти четыре года. Потом начал вспоминать, как тот выглядит, и с ужасом убедился, что плохо помнит его черты… А после подумал о Принце: что не совсем кстати везти его в тесную (правда, сейчас она стала просторней на одного человека) коммунальную квартиру, и вообще, разве до собаки там — мать целый день на работе, брат — в институте. Как он раньше не сообразил?.. Но ведь может получиться наоборот: Принц согреет своим присутствием, как делал это в Германии, в Каменке и здесь, в тошнотворной Новой Праге? Может быть, и так… Да и с кем его тут оставишь?..
На следующий день утром состав тронулся. Примерно в это время на Донском кладбище хоронили Самуила Абрамовича Хазанова…
Поезд шел медленно, часто останавливался и подолгу стоял, пропуская всех, кого не лень. Принц выпрыгивал из вагона, а потом с людской помощью забирался обратно по висячей железной лесенке. Недалеко от Брянска Юрию сообщили, что один из гигантов-«магов» начал опасно раскачиваться на платформе, поэтому на первой же остановке почти все, включая Принца, бросились его укреплять или, на худой конец, давать советы. Длилось это довольно долго, а потом — то ли машинисту надоело ждать, то ли еще почему, — но состав тронулся без всякого предупреждения, даже без гудка. Все поскакали в вагоны… все, кроме Принца: его нигде не было… Юрий кричал, звал, в какой-то момент хотел спрыгнуть и остаться… Или оставить одного из солдат… Но не сделал этого. Возобладал рациональный, разумный подход. Может, так лучше? В Москве все равно пришлось бы отдавать. Так пускай уж его возьмет кто-нибудь на этой станции среди леса. Неужели дадут пропасть такой собаке? Неужели не найдется настоящих охотников?..
Ночью, лежа на сене в углу вагона, тщетно пытаясь согреться, Юрий всячески старался по-настоящему ощутить всю горечь от потери отца — так, как следует по всем правилам и канонам. Но не получалось. Может, он плохо знал эти правила? Глаза оставались сухими, отчаяния не было в помине, мысли разбегались. Приходилось заставлять себя думать об отце, вспоминать, каким тот был. Даже внешность представлялась по-прежнему нечетко… Среднего роста, да. А что такое «средний»? Ну, наверное, как Юрий сейчас. Кофейного цвета волосы с проседью вокруг основательной лысины, круглые большие глаза за очками. Они круглели еще больше в те минуты, когда отец сердился. Но это бывало так редко и так давно… И никогда больше не будет… Никогда… А какие он умел делать бутерброды с надоевшими Юре (Люке, как называли его в детстве) котлетами, как мастерски нарезал их на одинаковые кусочки! И пел ужасно забавные песни, тирольские, наверное. («Тотль-то, тотль-то, тотль-то…») Как много работал в своем наркомате и как поздно приходил домой — до того, как его арестовали по обвинению во вредительстве. Чудо, что он вернулся из лагеря всего через два года… И потом тоже много работал, а после работы временами уходил по вызову следователя в Бутырскую тюрьму, и тогда всякий раз прощался с матерью Юры, но ни сам Юра, ни его брат об этом не знали… Удивительно ли, что отец умер так рано — ему едва исполнилось пятьдесят шесть…
Как ни пытался Юрий вспомнить сейчас его голос, жесты, улыбку, какой-нибудь долгий разговор с ним — не удавалось. Отчетливей всего вспомнилась вдруг под мерный стук колес товарного вагона однодневная встреча в Москве ранней весной сорок второго. Последняя встреча — на окраине города, в деревянной хибаре, где многие годы жил старший брат отца дядя Ефим. Топилась печка, было тепло, у дяди завалялась довоенная бутылка водки, отец настоял ее на своем любимом тархуне… Пряный запах из рюмок, молчаливая орочёнка Надя с одним зубом, теноровый говорок дяди и красивый баритональный (вот, вспомнил!) голос отца…
Отец расспрашивал Юрия, где тот уже побывал, куда направлен сейчас. Он был спокоен, уверен в победе, хотя не произносил торжественных слов по этому поводу, не пел хвалы нашим доблестным полководцам. Впрочем, и не осуждал их. Не предрекал скорых успехов, но и не выказывал отчаяния или неверия. В этом был он весь — не мудрствовал лукаво, но крепко стоял на грешной земле, зная, что нужно жить, заботиться о семье, поступать так, чтобы всем становилось легче… Впрочем, это Юрий теперь так полагает, а тогда… тогда лихорадочно собирал обрывки воспоминаний об отце и думал, думал о нем в непроглядной темноте вагона… И отчаянно любил его.
Он уснул. Поезд продолжал цокать по рельсам, и наступил момент, когда он въехал на запасные пути станции Люберцы совсем рядом с Москвой.
Читать дальше