Роман Сенчин - Информация

Неприятность с матерью, к которой я поначалу отнесся без особых эмоций – выполнил сыновний долг, и все, – нанесла мне, как оказалось, чувствительный удар. То есть – стала той каплей отравы, которая окончательно лишила меня равновесия.

Да и сколько можно было его удерживать?…

Десятого января я отправился на работу с бодрым видом, всячески подогревая в себе эту бодрость. Приехал минут на пятнадцать раньше, навел порядок на столе, в ящиках, восстановил в памяти дела, которыми занимался до праздников… Мне казалось (уверял себя в этом), что способен свернуть горы.

Но пришли сослуживцы, коротко обменялись сообщениями, как и где провели рождественские каникулы, заняли свои места. Зажужжали компьютеры, зашелестели клавиши, в общем, создалась обычная атмосфера, и, как ни странно, вся моя бодрость исчезла. Уверенность умерла. Вместо них появилась тоска. Сначала тоненькая, еле заметная, а через несколько минут – придавившая к столу и в то же время рвущая из кабинета куда-то прочь.

Какой смысл во всем? Зачем зарабатывать деньги, ведь их отберут? Зачем бегать и суетиться, проявлять рвение? Все напрасно.

И я сидел, не в силах даже делать вид, что работаю, уставившись в одну точку – на наклейку «Samsung» в правом верхнем углу монитора, – и ждал, когда можно будет на законных основаниях покинуть кабинет, куда-то побрести…

В таком состоянии, то слегка улучшающемся, то ухудшающемся до того, что я не мог утром подняться с дивана, хотя не очень выпивал накануне и спал нормальные восемь часов, прожил месяца два. До середины марта.

Что-то делал, конечно, кое-какие проблемы решал, навещал мать, но все это с огромным усилием, заставляя себя…

Максим пребывал в моей квартире и не проявлял никакого желания снять жилье. Я его не гнал, да и не замечал почти. Приходил домой, ложился на разложенный диван в столовой и до ночи переключал каналы телевизора, время от времени прерывая это занятие, чтоб проглотить пятьдесят граммов водки.

В середине февраля неожиданно позвонил Иван и объявил, что может отдать мне часть долга.

– Какую?

– Триста долларов.

– Зачем мне триста? Скопи две тысячи, тогда и отдашь.

– Это не скоро будет… А так не хочешь встретиться?

Я потер глаза (они что-то слезились в последнее время, зудели, особенно когда я с кем-нибудь разговаривал), ответил:

– У меня большие неприятности. Не до встреч.

Иногда звонил и Свечин, интересовался, нет ли какой-нибудь халтурки. Я говорил, что нет. Однажды не выдержал:

– Слушай, а как ты вообще думаешь дальше жить? До старости так, с копейки на копейку?

– А что? – Голос его тут же стал враждебным. – Это судьба почти всех талантливых людей.

– Но ведь у тебя дети растут. Какими они станут, на эту вечную полунищету глядя.

– Хм! Не надо вопросы Аллы своей повторять. Нормально все у нас. Дочки не голодают. А вот получу три лимона, на задних лапках передо мной будете прыгать.

– Какие еще три лимона?

– Премию «Большая книга»… У меня роман вышел, говорят, что вполне есть шансы получить. Ну, если не первую премию, то вторую или третью. Там тоже денег прилично.

– Что ж, желаю удачи.

– Очень надеюсь…

– Надейся, – не смог сдержать я сарказма, – надежда умирает последней.

– Я не просто надеюсь, а двигаюсь своим путем. В итоге рано или поздно он приведет меня к вознаграждению. И чем мне тяжелее сейчас, тем – в плане материальном – станет легче потом. Вся история культуры это доказывает. А если я не дождусь, то дети стопроцентно будут обеспечены…

Свечин говорил так уверенно, что я даже не нашелся что ему ответить. Подумалось: «А ведь, скорее всего, это правда. Зарабатывает человек себе имя методично и упорно. В Интернете все чаще мелькает, публикаций больше и больше, три книги выпустил. Вполне может дождаться золотого дождя».

А буквально через неделю он сидел у меня в слезах и соплях, хлестал водку, но не пьянел от горя и недоумения.

– …Он должен был жить или очень коротко, или очень долго, а тут… Сорок три года, безвременье, о котором через пять лет никто и не вспомнит… Смерть таких должна символом быть, взрывом, а тут… Болотный бульк всего-навсего… Бульк… А я ведь с его братом, с Сергеем, буквально месяц назад познакомился… Ну да, с тем. На одной литтус он на саксе играл. Познакомились, и я его первым делом спросил: «Как Егор?» – «Хорошо, квартиру купил». – «Да?! – я. – В Москве?» – «Нет, в Омске». До этого, оказывается, с отцом так и жил, там же и студия, и репетиции… К тому же не на заработанные деньги купил, не с концертов, а жена свою квартиру в Новосибирске продала, и на эти деньги купили… Я тогда удивился, но значения не придал. И вот… И он почти сразу в этой отдельной квартире умер. Реальной свободы, что ли, не выдержал?… Нет, не в этом дело… Но я понять не могу, поверить, что человек, чьи кассеты, диски в каждой второй… ну пусть в каждой десятой квартире есть… что он в такой полубедности жил. И брат его тоже, Сергей, всю жизнь по съемным квартирам, на всяких тусовках на хлеб лабает… А его ведь знает весь мир… Кинчев вон за пяток выступлений, говорят, на поместье заработал, а тут великие…