Роман Сенчин - Информация

Да, мы проработали вместе три с небольшим месяца, а потом и началось наше настоящее общение. Еще месяца два. Прекрасные и… ну, можно сказать, драматические два месяца.

Дальнейшие события я буду описывать, скорее всего, схематически, пунктирно. И не только из-за нехватки времени; но в голове такой сумбур, что события последнего полугода – от знакомства с Ольгой до того момента, когда я понял, что нужно спрятаться, – не получается разложить в хронологическом порядке, выбрать основное, а записывать все подряд, как я убедился, нереально… Поэтому постараюсь более-менее связно объяснить, почему я забился в угол, отключил телефоны и пугаюсь каждого шороха.

К этому привело несколько причин. Большинство из них возникало на протяжении четырех лет, одни раньше, другие позже; они развивались то активнее, то медленнее, и вот в начале зимы сплелись в такой сложный клубок (прошу прощения за этот уже встречавшийся в моем тексте штампованный образ), что мне пришлось скрываться.

Первая, самая, наверное, несущественная (хочется верить, что так) причина, – в августе я наткнулся в Интернете на пост какого-то горца с тарабарским ником, где речь шла о моей весенней статье про церковь в Тарумовке. Горец (по крайней мере, на юзерпике был изображен молодец в бараньей шапке) писал нечто такое: «Поражен цинизмом и ложью… Вопросы корреспондента носят провоцирующий характер… Статья подрывает авторитет руководства республики в решении межэтнических и религиозных вопросов… Пиар-акции такого характера у нас не проходят…» Все бы ничего, но в конце он обещал «найти и наказать провокатора».

Второе – я не желал больше общаться с Полиной… Вообще-то я довольно долго сомневался, правильно ли делаю, что окончательно с ней разрываю, время от времени, даже против желания и голоса разума, пытался наладить отношения. Пусть не отношения жениха и невесты, но хоть человеческие. Все-таки у нас были хорошие, очень хорошие часы.

Но каждая встреча заканчивалась ссорой, после которой я давал себе слово больше не отвечать на ее звонки, не встречаться… Проходило несколько дней, неделя, и я не выдерживал, это слово нарушал.

Зря, конечно, продлевал агонию, но в самой глубине души все же был страх совсем потерять Полину. Точнее – страх опять остаться одному.

Знакомство с Ольгой стало этот страх гасить, но еще активнее его гасили выходки Полины.

Одна из них переполнила пресловутую чашу терпения: Полина попросила срочно забрать у какого-то актера две тысячи рублей (сама, дескать, с ребенком); я забрал, но, естественно, не помчался в Тарасовку, а решил передать при случае. А на следующий день узнал от Макса, Ивана и Свечина, что Полина звонила им, явно бухая, и кричала, что я украл у нее деньги.

– Ну и идиотка! – не мог не поразиться.

Эти две тысячи отдал ей тем же вечером и объявил:

– Все, больше я тебя видеть не хочу. Не звони. Я серьезно.

С месяц она не объявлялась, а потом позвонила с чужого номера. Я подумал, что это по делам, ответил. И услышал жалобный лепеток:

– Пожалуйста, не отключайся! Прошу… Мне нужна помощь.

– Что еще случилось? – проявил я слабость; как раз ехал из агентства, где почти целый день проболтал с Ольгой на лестнице, потому был в приподнятом настроении, и возникло подсознательное желание послушать жалобы вечно теперь несчастной, никому не нужной Полины.

– Я здесь, на улице, – скулила она тихо и бессильно, – отвези меня домой к моей дочке. Я очень замерзла…

– Ты вполне можешь сесть в электричку и доехать.

– Нет… Мне очень плохо… Я лежала в больнице, в клинике неврозов… Отвези меня, пожалуйста, к моей дочке… И у меня совсем нет денег.

Ну, что делать… Я узнал, где она (оказывается, сидит на скамейке возле Рижского вокзала), развернул «Селику» и поехал.

В первую минуту как увидел ее, ощутил острое сожаление: «Ну и что бы не быть нам вместе…» Миниатюрная, но фигуристая, в каждом движении женственная; лицо хоть и без косметики, осунувшееся, но все равно миловидное, которое хочется целовать. Черные завитки волос, близорукий, но пристальный взгляд…

– Здравствуй, – сказала она потерянно, когда я вышел из машины, – отвези меня…

Взял у нее два больших пакета с какой-то одеждой, положил в багажник. Кивнул:

– Садись.

Тронулись. Молчали. Полина смотрела вперед, руки держала на коленях; мелко подрагивала.

Я без слов включил печку, хотя в салоне было тепло. Говорить что-то опасался – опыт разговоров с ней, мягко выражаясь, имел далеко не позитивный.