Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Какое-то время мы неподвижно сидели в этой позе. «Я знаю, Тереза. Но это пройдет. Мужайся», – наконец сказал я ей. В определенных обстоятельствах было лучше и честнее прибегнуть к штампам. «Самое любопытное, что я не отдавала себе отчета в своем несчастье», – сказала она. Тереза встала со скамейки и подошла к ограде смотровой площадки, которая тоже была деревянной, как и скамейки. Она стояла, опираясь о перила ограды, на фоне долины Обабы и французских гор, и выглядела как человек, позирующий для фотографии. «Но ты же знаешь, всегда найдется добрая душа, которая опустит тебя на землю. Лучше и не скажешь!» Она рассмеялась, словно двоякий смысл высказывания оказался для нее полной неожиданностью. «Поэтому ты сердишься на Мартина?» – спросил я. «Я не сержусь на Мартина. Он всего лишь грубый мальчишка. Un garçon grossier, как назвала бы его Женевьева, если бы могла смотреть на него трезво». И тогда мне вдруг пришло в голову, не я ли подтолкнул ее к тому, чтобы осознать свое несчастье; но она назвала супругу некоего лейтенанта Амиани. «Ты же знаешь, о ком я говорю. Она недавно была с вами на террасе кафе». – «Синьора Соня?» Тереза кивнула. Она стояла напротив меня, отведя руки за спину, ухватившись за ограду. «Она по-своему неплохая женщина. Правда, слегка занудная». Она оторвалась от ограды и подошла ко второй из деревянных скамеек. Солнце осветило ее целиком. «Мне скучно было в моей комнате и пришло в голову спуститься выпить чаю на террасе. Там была эта сеньора. Она подбежала ко мне и сказала: «Poverina mia, Teresa». При этом она сделала такое лицо, и у нее это получилось так от души, что я разом поняла, что со мной случилось. До того момента я, как дура, верила словам утешения Хосебы и всех остальных. Истина выбрала эту женщину, чтобы заявить о себе».

Я ничего не мог добавить к ее признанию. Тереза подошла ко мне. «Хочешь пойдем в мою комнату?» – сказала она. В глазах у нее стояли слезы. Я встал и взял ее под руку.

Тереза открыла дверь комнаты номер двадцать семь. «Ma taniere!» – воскликнула она, пропуская меня вперед. «Что означает taniere?» – спросил я. Я не помнил значения этого слова. «Логово дикого животного. Волка, например». Она засмеялась и взяла книгу Германа Гессе, которая лежала у нее на ночном столике, чтобы показать ее мне. Это было издание на испанском языке. Название книги, Степной волк, было набрано желтыми буквами.

Комната была просторная, с двумя окнами. Горный склон, поднимавшийся за оконными стеклами, лишал солнечного света всю заднюю часть гостиницы. В комнате помимо книг валялось множество журналов, но в целом царил порядок. Кровать убрана, и не видно разбросанной по стульям одежды.

Тереза подошла к окну. «Видишь эту мишень?» – «Где?» – «На том толстом дереве. Не наверху, внизу». Я наконец увидел. Дерево стояло у косогора. «Это мишень для стрельбы, не так ли?» – «Да, я использую ее чтобы попрактиковаться в стрельбе из пистолета». – «А птички? Ты в них не стреляешь?» – спросил я. Как она мне и говорила, у этой стены гостиницы было множество воробьев. Они порхали и подпрыгивали у мусорных баков, не слишком удаляясь от входа на кухню. «Я ничего не имею против птиц, – сказала Тереза. – Моя цель – некоторые ужасно неуловимые парни». Смеясь, она толкнула меня, чтобы я потерял равновесие и упал на кровать, но ей не хватило силы. «Я слишком большой, Тереза. Меня так просто не свалить», – сказал я ей.

Она вытащила из ящика стола маленький серебряный пистолет. «Я думала, он не будет работать, но Грегорио держал его в порядке, – сказала она. – Я ведь тебе рассказывала о нем, правда? Этот служащий моего отца мечтает переспать со мной. Иногда по вечерам он стучит в мою дверь. Подходит и спрашивает: «Хочешь стаканчик молока?» Стаканчик молока! Надо же такое придумать!» Она сняла туфли и улеглась на кровати. «Приляг здесь, рядом со мной», – сказала она мне, слегка похлопывай по одеялу. «Наверное, мне придется снять ботинки». Она согласно кивнула. Я указал на пистолет: «Я думал, твой отец подарит его тебе, когда тебе исполнится восемнадцать лет, не раньше. Так ты мне сказала в тот день, когда мы с тобой были в каморке». Я сел рядом с ней. «Ты прав, Давид. Но потом, когда супруга лейтенанта Амиани сказала мне poverina mia, я поднялась за ним. Я хотела пустить себе пулю в лоб. Мы, калеки, не можем быть счастливы. Я никогда не смогу быть счастлива. И Адриан тоже не сможет». – «Знаешь, что я сделаю в следующий раз, когда мы поднимемся наверх? – сказал я игривым тоном. – Надену тебе на голову каску, которую мы видели в прошлый раз. На всякий случай». Она поставила ногу мне на живот и толкнула меня. Я схватил ее ногу. «Мы обязательно должны туда как-нибудь подняться», – сказал я. «Зачем? Эта комната не менее потайная. Сюда никто не может войти без моего разрешения». Я погладил ее ногу. «Я подумываю написать рассказ, – сказал я. – В нем речь пойдет о войне. Неплохо было бы взглянуть на письма, что лежат там в коробке». – «Так они здесь, в шкафу. Каску я не принесла, а бумаги здесь. Хотя их тоже не следовало приносить. Я и не думаю их перечитывать». – «Ты хочешь посвятить себя исключительно книгам Гессе», – сказал я насмешливым тоном. «Тебе бы он тоже понравился, Давид». Она наклонилась к тумбочке. Оставила на ней пистолетик и взяла «Степного волка».