Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Если бы мсье Нестор проводил занятия в другом месте, например на лесопильне, как того хотели Сусанна и Хосеба, а не в гостинице «Аляска», я бы не возражал. Но гостиница стала для меня теперь местом, где обитал «человек с красными глазами», Берлине главная тень пещеры, которая мне грезилась по ночам. «Мне не нужны занятия. С французским у меня все в порядке. Я предпочитаю посвятить это время написанию рассказа». Мама нахмурила лоб. План ей явно не нравился. «На Урцу я тоже ходить не буду», – добавил я. Урца, речная заводь, расположенная за лесопильней, была для нас излюбленным местом купания. Я сказал это, чтобы она оценила мое желание работать: я был готов отказаться от того, что составляло главное летнее развлечение в Обабе. «Как знаешь, сынок», – сказала мне мама. Но озабоченное выражение не исчезло с ее лица.

В следующее воскресенье, когда я входил в церковь, навстречу мне вышел дон Ипполит и заговорил об исповеди; он начал разговор, едва успев поздороваться, словно уже давно хотел задать мне этот вопрос. Сказал, что нет ничего более полезного и целительного и что именно по этой причине Иисус Христос учредил сие таинство. Он также заметил, что мне надо быть осторожным с обитающими внутри меня демонами и не позволять им множиться, дабы не стало их число легион, «как это произошло с тем несчастным из Тивериады». «Если у тебя какие-то проблемы, сообщи мне об этом. Тебе это пойдет на пользу».

Мы находились в ризнице, он облачался для проведения службы, а я сидел на скамье. «Юношам следует общаться со своими сверстниками. Нехорошо отдаляться от мира», – продолжил он, видя, что я молчу. «Вам моя мама что-то сказала?» – спросил я. Они обычно встречались на репетициях церковного хора и вели доверительные беседы. «Да, Кармен озабочена, – признался он. – Почему ты не ходишь купаться на Урцу или в бассейн «Ромера»? Твоя мать говорит, что прошлым летом было невозможно вытащить тебя из воды и что плавание – твой любимый вид спорта». – «Этим летом я предпочитаю написать рассказ», – сказал я. «Но твои друзья будут купаться. И тебе тоже иногда нужно отдыхать. Помни, что Господь наш тоже отдыхал на седьмой день». – «В Ируайне я буду не один», – упорствовал я. Дон Ипполит уже облачился в белую ризу и готовил фиал, который собирался вынести к алтарю. «Я не сомневаюсь, что Лубис это хорошая компания, – сказал он. – Так ты полагаешь, что душа твоя чиста? Не испытываешь нужды исповедаться?» – «Нет, дон Ипполит», – ответил я ему. Он взял фиал и направился к алтарю.

Это была упущенная возможность. Если бы в тот день я рассказал дону Ипполиту правду: «До меня дошли известия об очень серьезных вещах, которые произошли во время войны, и возникло страшное подозрение: каждую ночь я спрашиваю себя, не сын ли я убийцы», – если бы исповедовался этому человеку, быть может, тогда мой дух обрел бы способ излечиться. Дон Ипполит – родом из Лойолы – был, по всей видимости, человеком практичным и здравомыслящим, и он тут же нашел бы аргументы, способные успокоить пятнадцатилетнего мальчишку: «Таких людей, как твой отец, во время войны было десять тысяч, а худших – еще десять тысяч». Если бы это случилось, подозрение не угнездилось бы внутри меня подобно чужеродному телу.

Но вместо того чтобы поступить благоразумно, я сохранил в тайне все, что со мной происходило, и сбежал в Ируайн. Там мне было легче забыть обо всем. Я всегда находил, чем заняться: помогал убирать на конюшне, ходил с Лубисом в лес или на реку ловить форель или же к Аделе с братьями-близнецами и Убанбе. А когда наступала ночь и возрастал риск видеть вторыми глазами, я ложился в постель и читал до двух или трех часов. Пробегал глазами буквы, строчки, главы, книги, пока не погружался в сон.

Книги. Одна из них, которую я нашел в комнате дяди, стала для меня по-настоящему необходимой. Это была книга поэта по имени Лисарди, и называлась она Biotz-begietan – «В сердце и в глазах». Теперь, отсюда, из ранчо Стоунхэм, где перед моими глазами полки, на которых стоят сотни детских книг Лиз и Сары, это кажется невероятным, но это правда: именно тогда, летом 1964 года, в возрасте пятнадцати лет, я впервые увидел свой родной язык, набранный типографским шрифтом.

Biotz-begietan оказалась очень непростой для чтения книгой, мне приходилось расшифровывать слова – повторяю, слова моего родного языка! – словно речь шла об Овидии или Марциале: терпеливо, упорно, подобно человеку, который настойчиво очищает водой и уксусом монеты, долгое время пролежавшие под землей. Сложность чтения Лисарди имела, к счастью, то достоинство, что заставляла меня забыть обо всем остальном. Зловещие тени, «демоны, которые могли стать легионом», исчезали из моей головы и давали мне отдохнуть.