Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Прямо под нами я различил земли Калифорнии, где жил дядя Рамунчо. «Прости за вопрос, но почему тебя зовут Владимир? Это в честь Ленина?» – «Думаю, да, – ответил он. – Мой отец – член партии. Но одного из моих дедушек тоже так звали». Я колебался, спросить ли его о национальном вопросе, мне было интересно узнать, что он думает по поводу права на самоопределение Украины и Грузии; но я промолчал. Нехватка кислорода была уже очень заметна, чтобы наполнить легкие, нужно было сделать два вдоха. А чем больше мы говорим, тем меньше нам останется кислорода. Кроме того, и без разговоров было очень хорошо: безмолвие – это музыка небес. Я разглядел юг Канады с озерами, казавшимися маленькими черными крапинками, а потом Новую Землю. Все эти места были словно погружены в сон. Мне тоже хотелось бы заснуть, но мешал недостаток кислорода.

Когда мы вновь пролетали над Европой, дышать уже становилось мучительно. «По правде говоря, Владимир, мне сейчас ничего не стоит умереть», – сказал я. «Для этого есть какая-то особая причина?» – «Это из-за того, что мне сказали, когда я был в заключении. Не знаю, как проходят допросы в России, но испанские полицейские исполняют две роли: одни – «плохие», они тебя избивают, а другие – «хорошие», и они внушают тебе коварные мысли. Так вот, «хороший» полицейский внушил мне идею предательства. Будто Рамунчо с Эчеверрией меня продали, и поэтому нас так легко схватили. Вначале я не хотел об этом думать, но есть слова, которые, словно черви в сыре, однажды попав в твою голову, только жиреют. И я пришел к заключению, что это может быть правдой, потому что Эчеверрия действительно вел себя довольно странно с того момента, как мы выехали из Мамузина. Рамунчо нормально, а Эчеверрия странно. Серьезно, Владимир, вполне может быть, что именно он нас предал. И если это правда, я предпочитаю умереть. От одной только мысли об этом мне становится плохо».

Мы летели над океаном. На панели управления загорелись зеленые лампочки, и корабль стал резко снижаться. «Мы возвращаемся домой», – сказал Владимир. Ему трудно было говорить. Наши лица были в поту. «О чем ты думаешь, Владимир?» – спросил я его. «Если нам ничего не поможет, я буду первым космонавтом, погибшим при исполнении обязанностей».

Я задумался. Невозможно было вычислить, под каким номером шел я. Во всяком случае, точно. Первыми были мои бабушка с дедушкой и две тетушки. И две тысячи человек, погибших в Гернике. И все те, что погибли во время войны, безвинно расстрелянные, как те учителя из Обабы, о которых часто рассказывал Рамунчо. И еще Лубис, первая жертва из нашей компании, задушенный тоже с помощью полиэтиленового мешка. И еще много других. Но точно подсчитать было невозможно, а посему все свое внимание я направил на стекло иллюминатора.

Мы снова пролетали над Калифорнией, и я попрощался с дядей Рамунчо. «Он долгое время боролся за освобождение Эускади, – сказал я Владимиру. – Но сейчас он сердит на нас. Говорит, что не оправдывает наших методов. Он занимает несколько соглашательскую позицию, как все члены его партии, но все-таки заслуживает моего уважения».

«Прекрасно умереть под этими звездами», – вдруг со вздохом сказал Владимир. Легкое движение крыльев его носа прекратилось; его глубокие глаза навсегда застыли на одной из звезд. Космический корабль устремился вниз, но на этот раз в свободном падении, словно смерть пилота лишила его желания продолжать полет.

Мы столкнулись с землей, и корабль рассыпался на тысячу осколков. Тут же появились две медсестры, которые отвезли меня в больницу. Я открыл глаза. Передо мной стоял очень серьезный мужчина, одетый в халат врача. «Худшее уже позади», – сказал он. «Я в Сибири?» – спросил я. «Вы в больнице в Сан-Себастьяне, – сказал он. – Худшее уже позади».

Я закрыл глаза, и передо мной вновь возник Владимир Михайлович Комаров. Он лежал на катафалке на Красной площади, и сотни людей стояли в очереди, чтобы отдать ему последние почести. А где его жена? О чем она подумает, когда вернется с помпезной церемонии и обнаружит на кухонном столе купленный накануне изюм? Многие мужчины и женщины, доходя до катафалка, поднимали кверху, сжатый кулак. То же самое сделал и я. Я энергично поднял кулак в честь Владимира Михайловича Комарова.

«Очень хорошо, подвижность руки восстановилась», – сказал врач. «Как мои друзья?» – спросил я, приходя в себя. «Не слишком хорошо, но лучше, чем вы. Некоего Хосебу мы выписали позавчера», – сказал врач. Радости моей не было предела. Хосеба это настоящее имя Эчеверрии. Если ему задали перцу, то это означало, что он нас не продал.