Бернардо Ачага - Сын аккордеониста

Из Мэри-Энн могла бы выйти хорошая предсказательница. Ее элегические слова были произнесены в точный момент. Мы еще завтракали, когда пришел Эфраин и крикнул из-под навеса: «Идите скорее! У хозяина зажжен свет, но он не отвечает!» Мы спустились к его дому, не надеясь уже застать его в живых.

Во время погребальной церемонии я рассказал историю об аисте и разрушенном замке и о жизни Хуана, «настолько наполненной энергией и надеждой, что он заслуживал бы второй жизни, еще более долгой». Потом я взял аккордеон и в память о нем исполнил гимн в честь святого Хуана.

Над Сан-Франциско шел легкий дождь. Молодая женщина, по виду шведка или исландка, неподвижно застыла на углу улицы, держа в руках фотоаппарат. Фотоаппарат был полароид; район города – Хэйт-Эшбери; пересекающиеся улицы – Эшбери и Фредерик; молодая женщина – Мэри-Энн.

Когда я проходил мимо, она протянула мне фотоаппарат. «Пожалуйста, вы не могли бы сфотографировать нас?» – сказала она на правильном испанском, но с сильным американским акцентом. Я отбросил мысль о том, что это шведка или исландка. «Как вы узнали, что я говорю по-испански?» – сказал я ей. «Я очень наблюдательная туристка», – ответила она с улыбкой. Волосы у нее были светлые, такие же брови и ресницы; глаза – ярко-голубого цвета, какие обычно бывают не у исландцев и шведов, а скорее у жителей Северного Кейпа.

Она встала рядом с женщиной, той, по-видимому, было не более сорока или сорока пяти лет, но она казалась изнуренной. Я поймал обеих в объектив полароида. Когда женщины взяли друг друга под руки, они образовали своего рода эмблему. Радость и печаль, слившиеся воедино.

Мэри-Энн потирала спину другой женщины, словно хотела согреть ее. На ней был прозрачный дождевик. Под ним юбка из джинсовой ткани, не доходившая до колен, и белая вышитая блузка в тон ботинкам, тоже белого цвета.

«Ты аргентинец?» – спросила она меня, когда я сделал снимок. «Баск», – ответил я. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы с чем-то соотнести это слово. «Shepherds» – «Пастухи!» – воскликнула она наконец с видом человека, угадавшего выигрышный номер. «Я пасу своих овец в этом парке, – сказал я, указывая на Буэна-Виста. – Если хотите взглянуть на них, вам нужно лишь пойти со мной». Я пригласил их беззаботным тоном, будто меня все это совсем не волновало; но я нервничал. Где-то внутри себя я слышал мудрый голос, тот самый, что, согласно Вергилию, передает предчувствия. «Оставайся рядом с этой женщиной», – говорил голос.

«Почему бы и нет? – сказала Мэри-Энн. – Нам совсем не помешает фотография на фоне овец, правда, Хелен? А потом, на той, что только что сделал наш пастух, мы вышли довольно-таки некрасивыми». Она вновь потерла спину своей подруги. У меня сложилось впечатление, что все ее старания преследовали лишь одну цель: подбодрить подругу. «Так что, Хелен?» – вновь спросила она. «Как хочешь, Мэри-Энн», – ответила та. Тогда я впервые услышал ее имя. Мэри-Энн. Оно мне показалось очень красивым. «Но только я хотела бы зайти в какое-нибудь кафе, – сказала Хелен. – Я испытываю потребности, которые вряд ли можно удовлетворить в американском парке». Мэри-Энн согласилась, я тоже.

Спускаясь вниз по склону холма, мы представились друг другу. Женщины сказали мне, что они преподавательницы колледжа в Нью-Гэмпшире. Хелен преподавала латиноамериканскую литературу; Мэри-Энн – литературный перевод. В город они приехали на несколько дней. «И по правде говоря, мы очень сердиты из-за того, что нам так не повезло с погодой», – добавила Мэри-Энн, подходя поближе ко мне, чтобы укрыться под моим зонтом. Дождь не прекращался. «Не беспокойтесь. С завтрашнего дня погода улучшится», – сказал я. «Точно?» – «Мы, баскские пастухи, никогда не ошибаемся на этот счет». – «А как вы угадываете? Изучая направление ветра?» – «Конечно, изучать направление ветра полезно. Но главное – слушать последние известия по радио и смотреть метеопрогнозы по телевидению». Она засмеялась. У ее дождевика был запах только что купленной вещи.

«Вы обе преподавательницы, обе из Нью-Гэмпшира. Но ты веселая, а она совсем наоборот», – сказал я Мэри-Энн, когда Хелен ушла в туалет. Она сделалась серьезной. «Ее отец тяжело болен. Поэтому мы в Сан-Франциско». Мною овладел страх. Я слишком поспешил в своем стремлении завоевать ее симпатию, и мое замечание было совершенно неуклюжим. Если я не исправлю положения, она уйдет разочарованная, как только допьет свой кофе, не оставив мне ни телефона, ни адреса. Дабы исправить свою ошибку – люди, считающие себя тонкими натурами, когда хотят произвести хорошее впечатление, обычно прибегают к глубоким темам, – я стал говорить о смерти.