Елена Чижова - Полукровка

– Близко, – Маша подтвердила коротко. Что-то перехватывало горло, мешало говорить. – Если хочешь, можно прямо сейчас.

Марта вскочила с готовностью.

– Знаешь что... – перспектива близкой прогулки заставила оглядеть гостью другими глазами. – У тебя есть что-нибудь еще из одежды?

Марта одернула сатиновую юбку:

– Кофта, вязаная, если будет холодно...

– Нет, кофту не надо... Ладно, высуши голову и... знаешь что, не одевай ты этот платок.

Дорогой Марта молчала. Шла, поглядывая по сторонам. Взгляд, обращенный к домам, был отрешенным. Про себя Маша объяснила: Марта выросла в селе. Глаза, привыкшие к сельским постройкам, разбегаются при виде городских.

Обогнув Исаакиевский собор, они дошли до садовых ворот.

– Теперь совсем рядом, – Маша прервала молчание.

Ее спутница вскинула голову и замедлила шаги. В сад она вступила робко. Маша подумала: как на кладбище. По аллее, усаженной тюльпанами, они двинулись к памятнику.

– Ты здесь гуляла в детстве? – Марта остановилась, оглядываясь.

– Да, – Маша подтвердила охотно, – вот там, – она махнула рукой, – зимой там всегда деревянная горка, а осенью жгут листья, сгребают в кучи и поджигают. Листья мокрые, горят плохо, над садом всегда струйки дыма. А осенью всегда розы – розарий там, в самом дальнем углу, – она рассказывала с удовольствием. Каждое воспоминание было родным.

– Всегда? А весной? – Марта спрашивала жадно.

– Весной всегда мокро. Всюду стоит вода. Сад закрывают на просушку, – с каждым шагом Маша угадывала все яснее: немецкая девушка, приехавшая сюда на одну неделю, примеряла на себя Машину прожитую жизнь. Чужое всегда . Взамен ее собственного никогда .

Слабую тень этой жизни, похожую на след, оставшийся от немецкого вышитого вензеля, она надеялась увезти с собой.

– Сначала посмотрим памятник. А потом, если захочешь, можем сделать так: будем просто ходить. Я расскажу обо всем. Где бывала, что видела...

Маша думала: «Это легко». Взять и подложить свою жизнь под жизнь этой приезжей девочки: как шпаргалку, которую можно читать на просвет.

Массивный круп, вознесенный над камнем, темнел на державной высоте. Сзади, откуда они подошли, был виден хвост, упершийся в змеиное тело. Змея изгибалась, выворачиваясь. Фотографы, снимавшие на открытки, с этого ракурса никогда не заходили. Их объективы ловили венец, покрывавший медный лоб.

Туристы, увлекаемые экскурсоводами, сбивались в группы.

– Время плохое, неудачное... Народу – до черта. Лучше бы пришли вечером.

– Ой, что ты! – Мартин взгляд сиял.

Поглядывая снизу, она переживала отчаянную радость: картинка, лежавшая в чемодане, приняла трехмерные очертания. Машин взгляд добрался до конского подбрюшия:

– Так и будешь этим любоваться? – схватив за рукав, она потянула Марту за собой.

Марта поддавалась неохотно. Идя за Машей, она то и дело озиралась, как будто боялась что-нибудь упустить.

Машина, увитая лентами, затормозила у поребрика.

Молодожены двинулись к памятнику. Щуплый жених, наряженный в черное, семенил рядом с невестой. Гипюровое платье, сшитое экономно, липло к ногам. Свидетели, украшенные лентами, следовали за новой парой: несли шампанское и опрокинутые бокалы.

– Пойдем отсюда, – Маша не скрывала раздражения.

С мучительной неохотой Марта отвела глаза. Шла, поминутно оглядываясь, словно в ленинградском свадебном обряде воплотилось ее воображаемое счастье.

По набережной, мимо каменных дворцов, они шли к мосту Лейтенанта Шмидта. Поглядывая искоса, Маша думала: ничего не получится. Немецкая девушка, приехавшая в Ленинград, смотрит другими глазами. Никакие шпаргалки не помогут. Рука, бегущая за Машиными буквами, выведет одни сплошные глупости. Вроде этой свадебной парочки.

– Там, – она остановилась, – ничего интересного. Порт, стапеля...

«Чтобы понять, надо привыкнуть с детства».

Машин взгляд, летящий вперед, ловил привычные с детства очертания. Краны, тянущиеся к небу, ничего не скажут другим глазам.

Они возвращались к Дворцовой площади. Войдя в роль экскурсовода, Маша показывала то, что полагается видеть приезжим. Все дальше и дальше, описывая парадные красоты, Маша уводила ее в сторону от своей настоящей жизни.

Белая ночь, стоявшая над городом, разлилась первыми сумерками. До дома добрались, не чуя ног. Маша строила планы на завтра, гостья, уставшая за день, кивала послушно.

– В Петергоф не поедем, в воскресенье не протолкнешься. Лучше уж на неделе. Тем более папа вернется к вечеру.